Помпиду следовал голлистскому подходу в отношении Советского Союза. Глубоко не доверяя советским целям и опасаясь растущей советской мощи, он выступал за политику разрядки напряженности. Советы, по мнению Помпиду, обеспокоены из-за Китая и нуждаются в примирении с Западом. В силу этого их желание добиться разрядки базируется не на эмоциях, а на экономической, политической и военной необходимости. Они также хотели бы получить экономическую поддержку, особенно для Восточной Европы. Они подвергнутся искушению заполучить все это у Германии. Однако Германия как советский партнер была слишком опасна как для Советского Союза, так и для Запада. Именно по этой причине Франция была полна решимости не позволить Германии опередить всех в политике разрядки (тем самым непреднамеренно создавая предварительные условия для сближения с Москвой). Более тесные связи между Западом и Советами желательны сами по себе, по мнению Помпиду; в конечном счете, они ослабят Москву тем, что будут содействовать более либеральным и настроенным на реформы элементам в советском обществе. Помпиду не объяснял, почему Кремль примет такую политику, которая, судя по его анализу, привела бы к трансформации его системы. Возможно, он имел в виду, что политика конкурирующих стран – особенно сверхдержав – часто влечет за собой конкурирующие оценки будущего, и он ставил на нас. Не исключено, Помпиду был более всего озабочен наследием Ришелье. Недопущение появления возрожденной Германии на границах Франции для него имело гораздо большее значение, чем опасения более удаленной России, с которой, судя по окончательному анализу, должны были бы заниматься мы.
Визитом Помпиду добился всего, что было возможно, с учетом отсутствия конкретных вопросов, требовавших решения. Переговоры были сердечными, и оба руководителя имели одинаковые оценки европейских и союзнических проблем, может быть, кроме вопроса о разрядке. Были сделаны практические приготовления для близких консультаций на основе установления прямой связи «горячей линии» и назначения помощника Помпиду Мишеля Жобера и меня в качестве связников.
Оба руководителя согласились начать двусторонние военные обсуждения на уровне штабистов. Единственная фальшивая нотка прозвучала в Чикаго, где Помпиду с супругой подверглись нападкам со стороны демонстрантов, протестовавших в связи с продажей Францией самолетов Ливии. Помпиду почти отменил оставшуюся часть поездки. Его с трудом уговорили этого не делать, кроме того Никсон объявил, что будет присутствовать на обеде у Помпиду в Нью-Йорке.
История временами составляется из мелких фрагментов. Инцидент усилил присущую Помпиду двойственность в отношении Соединенных Штатов. Он оставался интеллектуально приверженным тесным отношениям, но эмоционально он никогда не прекращал рассматривать этот инцидент как оскорбление Франции и демонстрацию серьезного неуважения к его супруге. Во время агонии своего последнего года (когда он умирал от рака) этот эмоциональный сдвиг должен был усилить любые существенные разногласия, имевшиеся у него в связи с Годом Европы и придать страсти спорам, которая была придана им дополнительной резкостью со стороны Жобера, к тому времени уже превратившегося из помощника в министра иностранных дел и ораторский страх союзнической дипломатии.
Вилли Брандт посетил Вашингтон в апреле 1970 года. Необычайным знаком уважения со стороны Никсона стало предоставление ему коттеджа «Аспен» в президентской резиденции в Кэмп-Дэвиде на несколько дней отдыха перед началом официальных переговоров. Как стало традицией перед важными президентскими беседами, я встретился с Брандтом за завтраком, чтобы прозондировать его собственные идеи.
Брандт встретил меня в морской куртке с его именем и президентской печатью, выдаваемой гостям, как принято здесь. Ему очень польстило приглашение в Кэмп-Дэвид (обычно закрытый для иностранных гостей) и гостеприимство президентского коттеджа. Он стремился продемонстрировать доверие и добродушие. Но было совершенно ясно, что он был обеспокоен в связи с нашей реакцией на его восточную политику.
Я успокоил его. Не будет никаких попыток изменить его главный курс. Мы не станем поддерживать никакой конкретной переговорной стратегии. И мы не станем высказываться о конкретных условиях его переговоров. За это он будет полностью отвечать сам. Мы не станем участвовать во внутригерманских дебатах ни на чьей стороне. Мы поддержим цели Брандта, не будем высказываться относительно его методов, настаивать на тесных консультациях с союзниками, предупреждать о выдвижении слишком завышенных ожиданий. И мы дадим ему чувство партнерства, которое было бы лучшей гарантией от скрытых опасностей чисто националистической политики. Брандт почувствовал значительное облегчение.
