Встреча между Брандтом и Никсоном была на удивление сердечной, особенно с учетом того, что никто из них и не искал компании другого, если бы судьба не возложила на них руководство великими странами. У Никсона всегда были подлинные сомнения в отношении тех, кого он считал представителями левых, а привычка Брандта к длительному молчанию заставляла его нервничать. Никсон сделал несколько попыток загладить неловкость в ночь выборов в своей изящной речи на банкете, пообещав впредь осуществлять все свои телефонные звонки через операторов Белого дома, после того как номер телефона, который он сам набрал в ночь немецких выборов, оказался ошибочным. Важнее всего тот факт, что Брандт покинул Вашингтон с открытой поддержкой его общего курса.
В своих мемуарах Брандт напишет, что Никсон и я не поняли смысл одного из его важных комментариев. Речь шла о том, что советское предложение о созыве совещания по безопасности представляло собой «новую связь с Европой, которая не вытекала из законных прав, полученных в результате последней войны, как и не опиралась только на Североатлантический договор»[148]. Он был не прав. Мы все поняли. Просто нас не убедили его доводы, но мы посчитали более тактичным не заострять внимание на этом. «Новой» чертой совещания по европейской безопасности было советское участие в обсуждении этого вопроса. Мы были в достаточной степени готовы вести переговоры с Советами о неразрешенных вопросах; подразумеваемый вывод, говорящий о том, что советское одобрение необходимо для узаконивания нашей роли в Европе, мы считали опасным. Для нас совещание о европейской безопасности должно быть оправданно совершенно на иных основаниях.
Как ни странно, но Вьетнам играл незначительную роль во время визитов европейских руководителей. Европейское общественное мнение, по крайней мере, представленное в средствах массовой информации, выступало против войны. Но европейские руководители не делали никаких заявлений против. На протяжении всего периода этой войны я не припомню ни одного проявления критики со стороны какого-либо европейского руководителя во время даже самого приватного разговора. Казалось, их парализовала та же самая дилемма, что и нас. Они хотели, чтобы война прекратилась скорейшим образом, потому что они прослеживали некоторую долю политического неспокойствия в своих странах, распространяемого как зараза из американских университетов и интеллектуальных кругов, и потому что они опасались, что со временем конфликт мог бы истощить наши возможности справляться с угрозами их собственной безопасности. Но они также хотели, чтобы репутация Америки не пострадала. Брандт и Вильсон не высказывали своего мнения и выражали симпатию звуками, когда Никсон обрисовывал нашу вьетнамскую стратегию. Помпиду подчеркнул, что до тех пор, пока Америка демонстрирует стремление покончить с войной, – что, по его мнению, мы и делаем, – он не стал бы подвергать критике нашу тактику. Он знал, каким трудным и отнимающим много времени был процесс развода между Францией и Алжиром. Когда Эдвард Хит стал британским премьер-министром, он весьма активно утверждал, что американский уход из Вьетнама в условиях, которые трактуются как крах американской воли, мог бы вызвать новую волну советской агрессии в Европе. Невозможно определить, были ли эти мнения искренними или они были тактичной реакцией руководителей, неспособных оказать влияние на принятие решений и не желающих подвергать опасности их отношения с их главным союзником. Но от этого мало что меняется. Скрытые мотивы могут становиться материалом для мемуаров. Фактическое проявление мнений – вот, что влияет на политику.
Визиты в Вашингтон трех европейских руководителей, таким образом, показали, что традиционные образцы европейской политики начали собственную переоценку. Англичане сказали Никсону, что могли бы возобновить свою историческую роль балансира европейских держав. Французы говорили о необходимости поддержания линии связи с Москвой с целью наблюдения за германо-советскими отношениями. И немцы, и французы после их переговоров в Вашингтоне со всей очевидностью пошли навстречу Британии, каждые по своим сугубо национальным причинам. А результатом стал консенсус, несмотря на разницу их мотивации, относительно вступления Великобритании в Общий рынок. Но при неизбежности вступления Британии в Общий рынок мы впервые оказывались лицом к лицу со всеми последствиями того, что проделали.
