По мере перехода идеи укрупнения Европейского сообщества из стадии теории в практику становилось ясно, что очень много сентиментальных теорий первых десятилетий рисовали слишком упрощенную картину. Экономически мощная Европа могла бы больше опираться на собственные силы; но за это также пришлось бы заплатить свою цену. Как только таможенный союз, что и было самым наглядным воплощением Сообщества, стал влиять на американский экспорт, а Европа стала конкурировать с нами в других районах мира, наше бизнес-сообщество забеспокоилось, а его громкое ворчание вскоре стало влиять на правительственные решения. Впервые атлантические отношения приобрели противоречивый характер. Весной 1970 года я распорядился провести межведомственное рассмотрение вопроса о североатлантических отношениях.
К осени 1970 года страхи относительно воздействия укрупненного Европейского сообщества, особенно в наших экономических ведомствах, сделались весьма ощутимыми. Министерства финансов, торговли и сельского хозяйства, следуя испытанному и проверенному способу действий Пентагона, подготовили анализ «на наихудший случай» последствий укрупнения Общего рынка, включающего Великобританию и (так в то время считали) Норвегию[149]. Фактически они представляли его в виде экономического монстра, доминирующего в мировой торговле и денежных отношениях, вытесняющего американскую сельскохозяйственную продукцию и промышленные товары и постепенно распространяющего свои щупальца на третий мир. Это последнее подозрение возникло в результате приоритетных мер, которые страны Общего рынка предоставили, и получили в ответ специальные и исключительные торговые отношения от своих средиземноморских соседей и бывших колоний. Если все британские бывшие колонии теперь вступали в эту сеть исключительных торговых мер, то эти опасности намного бы возросли. В одном аналитическом документе, подготовленном для СНБ, отмечалось:
«В отдаленной перспективе мы могли бы столкнуться с «расширенной Европой», представляющей Общий рынок почти десяти полноправных членов, ассоциированным членством нейтральных стран – членов ЕЗСТ (Европейской зоны свободной торговли), соглашениями о внешнеторговых преференциях, по крайней мере, со всем Средиземноморьем и большей частью Африки. На этот блок придется почти половина мировой торговли, по сравнению с нашими 15 процентами; у него окажутся валютные резервы, которые приблизятся примерно к половине суммы наших собственных резервов, и он даже сможет получать в международных экономических организациях больше голосов, чем мы».
Раздражение экономических ведомств было подогрето абзацем во внешнеполитическом докладе президента в феврале 1970 года, который в прочтении тех, кто не принимал участия в его составлении, сводился к выдаче карт-бланша европейскому экономическому национализму:
«Наша поддержка укрепления и расширения Европейского сообщества не стала меньше. Мы признаем, что наши интересы неизбежно пострадают от эволюции Европы, и нам потребуется пойти на жертвы в общих интересах. Мы считаем, что возможная экономическая цена подлинно объединенной Европы будет превышена достижением в политической жизненности Запада в целом».
Министерство финансов и другие ведомства посчитали, что этот абзац провоцировал европейское экономическое давление на нас. Только неосторожное правительство могло бы основывать на одном изолированном и неоднозначном предложении свою политику, так очевидно способную вызвать американские ответные меры. Но этот абзац предоставил полезный центр внимания на межведомственных дебатах. Экономические ведомства хотели и серьезно предлагали на межведомственном совещании 13 мая объявить официальную «новую трактовку» доклада президента – фактически же объявление войны системе преференций и, возможно, концепции Европейского сообщества. Экономические ведомства настаивали, чтобы мы использовали предстоящие переговоры по вступлению Великобритании в Сообщество для проведения сражения.
