Государственный департамент (не потому, что чувствовал довлеющую над ним обязанность отстоять доклад, составленный мной и моим аппаратом), так или иначе, был в ужасе от такого обвинения в адрес того, что являлось одним из постоянных качеств американской внешней политики. Расширение и дальнейшая интеграция Европейского сообщества проводились нами самими, особенно в 1960-е годы, подчас даже с большей энергией, чем самими европейцами. Европейская политика была непререкаемой вотчиной европейского бюро Государственного департамента. Оно исключало иную альтернативу для Великобритании, чем вступление в Европу. А теперь, когда этот проект оказался близок к кульминации, был брошен вызов, и не каким-то высокомерным французом, а из менее всего ожидаемого направления, – внутри правительства Соединенных Штатов, – угрожая не только его содержательному, но и бюрократическому преобладанию. Европейское бюро оказало сопротивление с использованием проверенной временем тактикой затягивания и запутывания. Были потрачены часы на дебаты о том, должен ли межведомственный документ о вступлении Великобритании говорить, что европейская интеграция «составила бы» или что она «могла» бы принести проблемы. Госдеп доблестно воевал против любой всесторонней оценки негативных экономических последствий увеличения состава Сообщества. Он опасался, что американское противодействие станет удобным козлом отпущения, если по каким-то причинам переговоры о британском вступлении сорвутся.
Но если государственный департамент был прав чисто абстрактно, он не учел политические реалии, особенно в год выборов в конгресс. Он подвергался врожденному риску оказаться загнанным в позицию некоей «беззубости» в деле отстаивания американских интересов. Настроения в конгрессе вскоре нашли выход в весьма дискриминационном законопроекте о торговле, направленном непосредственно против Европы и Японии. Он пробивался чрезвычайно влиятельным в то время председателем постоянного бюджетного комитета палаты представителей Уилбуром Миллсом. Этот законопроект установил бы высокие протекционистские барьеры в отношении импорта некоторых товаров, особенно текстильной продукции и обуви. Летом и осенью 1970 года явно грозила начаться торговая война. Страны Общего рынка, по всей вероятности, ответили бы мерами против нашего сельскохозяйственного экспорта. 2 июля Пол Маккрэкен предупредил президента об опасности и просил его вмешаться в случае с Миллсом.
Я по существу согласился с Маккрэкеном и государственным департаментом. Я никогда не разделял такое понятие, что объединенная Европа автоматически поспешит взять на себя всю нашу ношу. На мой взгляд, мы сделали слишком односторонний стратегический выбор в 1950-е и 1960-е годы. Подчеркивая экономическое объединение Европы, мы акцентировали внимание на параметры, в которых конкуренция более всего вероятна и по которым наши интересы, вероятнее всего, разойдутся. Не поддержав Европейское сообщество в области обороны, – по крайней мере, после провала изначального проекта в 1954 году, – мы понизили район, в котором атлантические интересы вероятнее всего могли бы наложиться друг на друга. Но я предпочитал европейское единство в какой-то форме сумбуру конфликтующих национальностей, слабость которых рано или поздно вынудила бы их отказаться от серьезной озабоченности внешней политикой и, таким образом, стать функциональными, если не фактическими, нейтралистами. И мы не могли рисковать разрушением европейского единства, не разбив политическое влияние тех самых групп в Европе, которые поддерживали Североатлантический альянс. Ассоциация большей части Африки, таких средиземноморских стран, как Испания, Марокко и Тунис, не говоря уже об Израиле, с Западной Европой была в геополитических интересах Запада. Разрушить отношения этих ключевых стран с Европой означало бы предел политического безумия.
