30 июня в памятной записке президенту я твердо и решительно встал на сторону целей нашей внешней политики. Накладывание санкций за текстиль и обувь нанесло бы удар по странам с хрупкой внутренней ситуацией: Испания, где это могло бы подорвать наши переговоры о базах и подвергло бы риску наши связи с послефранкистской Испанией; Италия, где коммунизм побеждал; и Япония. Но для того, чтобы повлиять на президентское решение, недостаточно выступить против рекомендаций; нужно предлагать альтернативу. В международном плане я предложил переговоры с выкладыванием наших озабоченностей перед Европейским сообществом. Во внутриполитическом плане я предложил механизм, дающий возможность экономическим ведомствам изложить свое мнение президенту. Комитет заместителей министров СНБ будет дополнен представителями экономических ведомств и наделен полномочиями отслеживать экономическое воздействие со стороны Европейского сообщества. Этот план на деле стал инструментом, позволившим экономическим ведомствам «выиграть» в вопросе новой интерпретации президентского доклада, но в то же самое время относиться к нему скорее как к внешней политике, чем как к экономическому вопросу, – через председательство Государственного департамента в комитете при рассмотрении этой темы. А требование относительно того, что дебатируемые вопросы отсылаются президенту – такое приятное для сердца экономических ведомств, боящихся доминирования Государственного департамента, – гарантировало, что у меня была бы возможность вмешиваться в спор (если не сказать в нем последнее слово), если сугубо коммерческие соображения угрожали возобладать над внешнеполитическими требованиями.
Соединенные Штаты начали переговоры с Европейским сообществом 10 октября. Европейскую делегацию возглавлял Ральф Дарендорф, западногерманский либерал (что по европейским меркам означало представителя партии, охватывающей центр спектра и выступающей за свободное предпринимательство). На встрече со мной 15 октября Дарендорф подчеркнул свою «глубокую озабоченность» тенденциями в американской внешнеторговой политике. Его анализ перспектив сообщества, однако, не был слишком оптимистичным. Дарендорф ожидал вступления Великобритании, но считал, что Сообщество больше не оперирует в терминах политического единства. Экономическая интеграция будет достигаться ради себя самой. Это я описал на межведомственной встрече 13 мая как самый худший исход для нас. Без параллельно развивающегося политического прогресса экономическая интеграция, ведущая к грубой конкуренции и американским ответным мерам, неизбежно должна была подорвать позиции сторонников альянса по обе стороны Атлантики.
Нестабильные и все более напряженные отношения между Соединенными Штатами и Европой нашли свое отражение в записи, накорябанной президентом. На памятной записке от 13 ноября, в которой я ознакомил его с ситуацией на переговорах с Европейским сообществом, он написал: «К. – Как мне кажется, мы «протестуем» и продолжаем оказываться в проигрыше в делах с Сообществом. Сельское хозяйство – главный тому пример. Конгресс просто не собирается терпеть этот слишком пассивный подход со стороны наших представителей на таких переговорах». Никсон был большим сторонником атлантизма, чтобы пережидать в сторонке разрушительную битву. Он обратился к Уилбуру Миллсу, но безрезультатно. Протекционистское настроение было слишком сильным. Миллса не смогли переубедить, и ограничительное торговое законодательство оставалось на рассмотрении в конгрессе в течение всего лета и осени 1970 года. До некоторой степени молчаливое большинство так вымещало свое разочарование в связи с тем, что с Америкой «грубо обращаются» во всем мире. Наши торговые переговоры с Европой тянулись безрезультатно в течение примерно одного года, до тех пор, пока Никсон в августе 1971 года не превратил этот вопрос в несущественный, по крайней мере временно, своим важным решением от 15 августа установить добавочную пошлину в размере 10 процентов на все импортные товары, ввозимые в США, покончить с привязкой доллара к золоту и установить контроль за заработной платой и ценами.
Первые контакты в то время показали двойственное отношение в западном альянсе к общей обороне, неопределенность в связи с отношениями с Востоком и сплоченность только в вопросе о расширении Европейского сообщества, что, в свою очередь, подстегнуло экономические противоречия с Соединенными Штатами. Но процесс консультаций привел ко все более возросшей четкости в деле определения общих целей. Западные руководители начали понимать важность урегулирования основополагающих проблем. Стали задаваться нужные вопросы, даже если это требовало несколько больше времени для выработки принятых сообща ответов. Консенсус среди демократий по своей природе более сложен, чем переговоры с авторитарными государствами. Эволюция от опекунства к партнерству никогда не бывает простой. А западный альянс вступал в период именно такой эволюции, чтобы доказать, что ассоциация свободных народов может процветать и в новом поколении.
