В любом случае, Уолтерс спас нашу поездку 16 марта при помощи воображения и настойчивости, отличавших все его великолепные усилия, и еще раз мы оказались в долгу перед Жобером и Помпиду. Когда Жобер был министром иностранных дел, мы часто скрещивали шпаги, но во время вьетнамских переговоров он верно и безотказно помогал, сохраняя нашу тайну. Что касается Помпиду, он никогда не нарушал наши доверительные отношения и не стремился извлечь какую-то особую выгоду из того, что было ему известно; и он никогда не просил ничего взамен за неоднократное проявление дружественного отношения.
Дом в Шуази-ле-Руа, в котором мы встречались с северными вьетнамцами, принадлежал мастеру одной из местных фабрик. На первом этаже была небольшая гостиная, соединенная с еще меньшей столовой, из которой открывался выход в сад. В гостиной два ряда кресел, мрачно обитых красной тканью, стояли друг против друга. Американская группа – я, Ричард Смайсер (мой эксперт по Вьетнаму), Тони Лэйк и генерал Уолтерс – обычно садились вдоль стены слева от входной двери; северовьетнамская делегация в составе шести человек сидела вдоль противоположной стены. Нас разделяли примерно полтора метров пола и целая вечность.
На первой встрече 21 февраля 1970 года Суан Тхюи приветствовал меня и провел в гостиную, чтобы познакомить с человеком, который соблаговолил взять себе титул специального советника Суан Тхюи, хотя, будучи членом правящего политбюро, он был выше него на несколько порядков.
Ле Дык Тхо, седовласый, полный достоинства человек, неизменно носил черный или коричневый френч в стиле Мао Цзэдуна. Его большие, как бы светящиеся глаза только в редких случаях раскрывали фанатизм, который охватил его, когда, будучи подростком лет 16, он присоединился к антифранцузским коммунистическим повстанцам. Он всегда был бесстрастным и сдержанным. Его манеры, за исключением одного-двух случаев, были безупречными. Он всегда знал, чего хочет, и служил своему делу самоотверженно и со знанием этого дела.
На нашу беду его дело заключалось в том, чтобы сломить волю Соединенных Штатов и установить контроль Ханоя над страной, которую мы старались защитить. Частная болтовня по мере продвижения наших встреч становилась длиннее, и стал устанавливаться какой-то хоть и ограниченный, но контакт. И он показал, что Ле Дык Тхо своей профессией считал революцию, а призванием – военные действия. Он мог красиво говорить о мире, но то была абстракция, чуждая какому-либо личному опыту. Он провел 10 лет своей жизни в тюрьме при французах. В 1973 году он провел меня по историческому музею в Ханое, который, как он заметил смущенно, раньше никогда не посещал. Материальные свидетельства вьетнамской истории, – собранные, как ни парадоксально, французской колониальной администрацией, – напоминали Ле Дык Тхо не о славе вьетнамской культуры, а о тюрьмах в городах или городках, где они были раскопаны. Пока мы шли по залам, я узнал много об относительных преимуществах одиночного заключения в различных тюрьмах, о том, как полиция может обнаружить, что человек переодет крестьянином, и еще много чего, что могло бы оказаться полезным, если бы я захотел когда-нибудь возглавить партизанскую борьбу в Индокитае.
Ле Дык Тхо был последователен в своих поразительно смелых действиях, в основе которых лежала страстная вера в ленинскую дисциплину и преданность вьетнамской нации. Это помогло трансформировать его чрезвычайную личную уверенность в своих силах в убежденность в том, что Вьетнаму предопределено судьбой господствовать не только в Индокитае, но и во всей Юго-Восточной Азии. Его чувство национального превосходства сделало его личную ненависть к Соединенным Штатам не имеющей никакого значения. Мы были всего лишь ордами иностранцев, врожденное невежество которых веками заставляло их идти в Индокитай, в то время как миссией Вьетнама было изгонять их (не без того, как я временами думал, чтобы сперва довести их до сумасшествия).
Ленинизм, которого придерживался Ле Дык Тхо, убедил его в том, что он понимал мои мотивации лучше, чем я сам. Его вьетнамское наследие выражалось в излишней подозрительности в том, что его могут каким-то образом одурачить. Я подчас подозревал, что вероятность быть обведенным вокруг пальца беспокоила его гораздо больше, чем реальное положение дел. Когда после четырех лет переговоры, в конечном счете, стали приобретать серьезный характер, это заставляло его искать ловушки в наших самых невинных предложениях. А с самого начала это побуждало его читать нотации, которые со временем стали просто невыносимыми, о его невосприимчивости к капиталистическим уловкам.
