Я стал понимать, что Ле Дык Тхо рассматривал эти переговоры, как еще одно сражение. Любое урегулирование, лишавшее Ханой итоговой победы, было, по определению, в его глазах, хитрой уловкой. Он присутствовал там, чтобы взять меня измором. Будучи представителем истины, он не имел понятия «компромисс». Предложения выдвигались Ханоем как единственно «логичные и рациональные» рамки для переговоров. Северные вьетнамцы были «угнетенным народом»; несмотря на многие исторические свидетельства противного, он считал их, по определению, не способными на угнетение других. Америка несла полную ответственность за эту войну. Наши предложения по снижению враждебности при помощи деэскалации или прекращения огня – так популярные среди наших критиков – Ле Дык Тхо считал либо уловками, либо попытками посеять неуверенность и сомнения. По его мнению, единственно «рациональным» способом покончить с боевыми действиями было принятие Америкой условий Ханоя, которые состояли в безоговорочном уходе к установленному сроку и в свержении южновьетнамского правительства. Как глашатай «истины» Ле Дык Тхо никак не мог классифицировать наш метод переговоров. Обмен уступками казался ему аморальным, если не было предначертания свыше, а пока этого не было, он был готов пережидать нас бесконечно долго. Он казался озабоченным тем, чтобы занять подобающее место в эпическом пантеоне вьетнамских сражений; он не мог рассматривать как равного себе этого варвара, прибывшего из-за океана, который полагал, что красноречивые слова были средством прервать неумолимый ход истории. Ле Дык Тхо, несомненно, был выкован из материала, из которого делают героев. Мы с большим трудом пришли к пониманию, – многие у нас дома так никогда и не поняли, – что герои являются таковыми из-за мономаниакальной предрасположенности, то есть зацикленности на какой-то одной идее. Они редко бывают приятными людьми. Их непреклонность приближается к фанатизму. Они не отличаются качествами, требуемыми для достижения мира в результате переговоров.
К счастью для моего психического здоровья, то, с чем мне пришлось столкнуться, не сказалось в полной мере на мне на первой встрече в мрачноватой гостиной на рю Дарте, иначе я бы отказался от этого занятия. В крайнем случае, я сдерживал бы чувство нетерпения – почти душевного подъема – в связи с тем, что, как я себе представлял, станет первым шагом к диалогу о мире.
Ле Дык Тхо поздоровался со мной в отчужденной вежливой манере человека, чье превосходство настолько очевидно, что не может умалять его достоинств от проявления вежливости на грани снисходительности. Он смеялся над моими шутками, иногда довольно громогласно, иногда с нетерпением человека, занимающегося важным делом, от которого его оторвали по пустякам. Он знал, чего хотел. Не для того он страдал в тюрьме 10 лет и вел войны 20 лет, чтобы его мог соблазнить капиталист, вообразивший себя обаяшкой. Встреча 21 февраля проходила в два заседания. Мы беседовали три часа в первой половине дня; затем сделали перерыв, чтобы генерал Уолтерс и я смогли получить возможность принять участие в завтраке с Помпиду в его апартаментах на острове Святого Людовика, в Иль-Сен-Луи, чтобы обсудить его приближающуюся поездку в Соединенные Штаты. Мы возобновили работу в конце дня. Примечательно, что наши собеседники из Ханоя не считали возможным отойти даже на йоту от процедурных формальностей. Они не соглашались на встречу во второй половине дня почти до самого момента моего отъезда на встречу с Помпиду.
По-прежнему, будучи наполовину во власти бытовавшей среди моих бывших ученых коллег догмы о том, что недостаток доверия у Ханоя в отношении наших намерений был главным препятствием на пути к компромиссному миру, я начал утреннюю сессию готовым заявлением о нашей приверженности серьезным переговорам. Я подчеркнул, что мы стремимся достичь урегулирования, которое решало бы все вопросы раз и навсегда. У нас нет желания повторять опыт предыдущих соглашений, которые представляли собой перемирия в бесконечной войне. Я отмечал, что позиция Ханоя не изменилась в лучшую сторону со времени моей встречи с Суан Тхюи в августе. Президент Никсон продемонстрировал поддержку со стороны общественности; баланс сил на суше никак не оправдывает упорство Ханоя в плане политического превосходства. И в итоге мы приходили к заключению о том, что в международном положении есть сложности, из-за которых Вьетнам больше не может представлять безраздельную озабоченность других стран и которые могут означать, что Вьетнам не будет получать безраздельную поддержку стран, сейчас его поддерживающих – далекая от тонкости отсылка к советско-китайскому спору.
