Другими словами, три моих молодых друга и соратника рассматривали продолжение тайных бомбардировок Камбоджи и неглубоких рейдов через границу на несколько километров важным делом, но глубокие проникновения неоправданными – отличительный признак, моральное значение которого по-прежнему не доходит до моего сознания. Предпочитаемый ими исход, восстановление «ранее существовавшего положения, но без Сианука», был привлекателен, но недостижим. Для его реализации они настаивали на том, чтобы мы поддержали правительство Лон Нола в деле достижения договоренности с Ханоем, предупредив Ханой о том, что мы будем выступать с применением силы против навязывания Сианука. Не было никакой возможности для такого компромисса в свете заявлений Ле Дык Тхо 4 апреля о том, что Ханой никогда не будет иметь дел с Лон Нолом. Более вероятно, что сама попытка организовать такое «решение» привела бы к краху Пномпеня и победе коммунистов. Я также не представлял себе, как меры, предпринятые для того, чтобы убедить Ханой в том, что мы будем выступать против Сианука, были бы совместимы с компромиссом. Камбоджа, к сожалению, уже поляризировалась, в результате сил, над которыми у нас не было контроля, и которые мы были не в состоянии примирить. Предложенные альтернативы, если говорить кратко, включали отход от наших трудных выборов, своего рода подачкой совести, а не руководством к действию.
Я становился все больше обеспокоенным в связи с решением на заседании СНБ, которое на самом деле было рекомендовано мной: ограничить нападения на убежища южновьетнамскими силами. Агню был прав; нам следовало бы или нейтрализовать все убежища, или отказаться от этой затеи вообще. Трудно было представить себе, как ограниченная операция против всего лишь одного убежища, в ходе которой южновьетнамские войска имели всего-навсего ограниченную американскую воздушную поддержку, могла бы внести какую-то существенную разницу. Нам грозила опасность объединения неблагоприятных положений от любого хода действия. Нас бы жестко критиковали за вмешательство в Камбодже без выполнения какой-либо стратегической цели.
Перед тем как я смог представить эти мнения Никсону, случился еще один, из кажущихся тривиальными, эпизод, который ускорил ход истории. Журналист Уильям Бичер сообщил в «Нью-Йорк таймс» содержание очень сверхсекретной телеграммы, информирующей нашего поверенного в Пномпене о том, что мы приняли решение передать захваченные у коммунистов винтовки камбоджийскому правительству. Никсон взорвался. Утечки бесили его даже при самых благоприятных обстоятельствах. А эта казалась ему чистой воды попыткой бюрократического аппарата вызвать давление со стороны конгресса и средств массовой информации против оказания какой-либо помощи Камбодже. Что еще больше осложнило дела, так это то, что примерно в то же самое время Никсон обнаружил, что оборудование связи и представитель ЦРУ, которые были определены в Пномпень приказом от 1 апреля, а затем 16 апреля, до сих пор не были отправлены.
Он впал в необычайную ярость. Вечером 23 апреля он звонил мне, должно быть, по меньшей мере, раз десять – три раза домой к сенатору Фулбрайту, где я неофициально встречался с членами сенатского комитета по международным отношениям. Как обычно привык делать в моменты чрезвычайного возбуждения, он, бывало, рычал, излагая какой-то приказ, а потом немедленно бросал трубку. Он хотел немедленной отставки нашего поверенного в делах Райвса. Он приказал уволить Маршалла Грина. После какого-то размышления его заместитель Билл Салливан должен был бы быть переведен на другую работу тоже. Самолет ВВС с сотрудниками ЦРУ на борту должны были отправить в Пномпень немедленно. Все, кто имел доступ к телеграмме, должны быть проверены на детекторе лжи. Немедленно следовало назначить какого-нибудь генерала ответственным по Камбодже.
