Камбоджийская операция не только не испортила наши отношения с двумя коммунистическими гигантами, но и улучшила наше положение, добавив еще одно яблоко раздора между Москвой и Пекином. При том, что Москва признавала Лон Нола, а Пекин Сианука, китайско-советский раскол переместился на Индокитай. К 10 июня Добрынин и я вновь изучали возможности переговоров по ОСВ, Ближнему Востоку и даже американо-советской встречи в верхах. Напряженность с Москвой, которая случилась позже летом, стала причиной противоречивых интересов в других частях мира. И к концу июня мы получили совершенно очевидные сигналы от китайцев о том, что они готовы возобновить контакты с нами.
Кризис случился не на поле боя и не в дипломатии, а у нас дома.
Ни один из этих успехов не повлиял на волны насилия весной 1970 года, тем самым превращая период камбоджийского вторжения во времена чрезвычайного стресса. Я вошел в правительство в надежде на то, что смогу помочь залечить расколы в моей приемной стране, работая над прекращением войны. Я симпатизировал страданиям студентов, желавших жить американской мечтой о мире, в котором идеи побеждали своей чистотой без двусмысленностей прибегания к силе. Война во Вьетнаме стала первым конфликтом, показанным по телевидению и освещенным преимущественно враждебно настроенной прессой. Нищета, страдания и запутанность, неотделимые от любой войны, стали частью жизненного опыта американцев; очень многие приписывали вызванные войной мучения изъянам их собственных руководителей.
При том, что у меня вызывали отвращение граничащая с лицемерием уверенность в своей правоте и жестокость некоторых протестующих, отношение к студентам носило особый специфический характер. Их воспитывали скептики, релятивисты, то есть лица, отрицавшие существование абсолютной истины, а также психиатры; теперь они оказались без управления в мире, от которого требовали определенности без принесения жертв. Мое поколение подвело их, потакая их желаниям и пренебрегая разговорами о корнях. Я потратил несоизмеримое количество времени в последующие несколько месяцев со студенческими группами – с десятью только в течение одного мая. Я встречался с протестующими в частных домах. Я слушал, объяснял, спорил. Но моя симпатия к их страданиям не могла затмить мой долг перед моей страной, каким я его себе представлял. Они были, на мой взгляд, неправы настолько, насколько были необузданными. Их давление отсрочило окончание войны, а не приблизило его. Их упрощенное восприятие жизни не приблизило наступление мира, в стремлении к которому у них не было монополии. Эмоции не были политикой. Мы должны были прекратить войну, но в условиях, которые не подрывали способность Америки помогать строить новый международный порядок, от которого зависело будущее даже самых разгневанных.
Но и не совсем уж справедливо возлагать вину на беспорядки преимущественно на напыщенную риторику Никсона или даже на события в Кентском университете[170]. Диалог в нашей демократической стране прервался незадолго до этого. Антивоенное движение находилось в спячке с ноября в ожидании новой возможности продолжиться. В середине апреля имели место протесты примерно в 200 городах и городках, и накал был таким, что новости 28 апреля о чисто южновьетнамской операции в «Клюве попугая» вызвали осуждение, как пример большой эскалации войны. Это случилось за два дня до участия американских солдат в операции или речи Никсона. Северные вьетнамцы активно орудовали в Камбодже почти больше месяца, и не было ни слова критики в адрес Ханоя. А действия южных вьетнамцев были осуждены в «Нью-Йорк таймс» («полный отказ от обещания президента относительно ухода из Юго-Восточной Азии»), в «Уолл-стрит джорнэл» («Американцы хотят приемлемого ухода из Индокитая, а не глубокого втягивания в ловушку») и в «Сент-Луис пост-диспетч» («шокирующая эскалация»). Южновьетнамский бросок был предназначен для оказания содействия нашему упорядоченному выводу. Но в конгрессе были почти немедленно возведены барьеры против оказания помощи Камбодже, которая сама страдала от беспощадного вторжения тех же самых противников и фактически идентичных подразделений, которые вели борьбу с нами во Вьетнаме. Сенатор Джеймс Уильям Фулбрайт, председатель сенатского комитета по международным отношениям, сказал «Эн-би-си ньюс» 27 апреля после брифинга, который устроил очень сильно начавший уже заранее переживать Роджерс, что комитет оказался почти единодушным в том мнении, что оказание помощи Камбодже в ее сопротивлении захвату северными вьетнамцами «стало бы дополнительным расширением войны».
