Сама структура правительства рассыпалась на части. Исполнительная ветвь власти находилась в шоке. В конце концов, их дети и дети их друзей принимали участие в демонстрациях. Примерно 250 сотрудников государственного департамента, включая 50 дипломатических работников, подписали заявление с протестом против политики администрации. Плохо скрываемые разногласия между членами кабинета министров показывали, что исполнительная власть была точно так же разделена, как и вся страна. Министр внутренних дел Уолтер Хикель выразил свой протест открыто. 9 мая «Нью-Йорк таймс» сообщила, что государственный секретарь запретил высказывать разные домыслы относительно его подхода, – что едва ли можно считать полным одобрением президента. Группа сотрудников захватила здание корпуса мира и вывесила на нем вьетконговский флаг. Роберт Финч, министр здравоохранения, образования и благосостояния, отказался открыто объявить о несогласии со своим президентом и старым другом, – что на самом деле он сделал в частном порядке, – и большое число его сотрудников захватило конференц-зал в его ведомстве в знак протеста[171]. Президент представлял себя в виде скалы посреди этого бурного потока, но все эти пертурбации также сказались на нем. Делая вид, что ему все безразлично, он был глубоко травмирован ненавистью со стороны демонстрантов. Он отдал бы многое за то, чтобы обрести толику любви студентов к клану Кеннеди, которому завидовали и которым восхищались. В своей двойственности Никсон достиг такой точки переутомления, которая вызывала глубокую озабоченность со стороны его советников. Его нелепый визит к мемориалу Линкольна на встречу со студентами в пять часов утра 9 мая оказался только вершиной психологического айсберга.
Переутомление было отличительным признаком нас всех. Мне приходилось передвигаться из моей квартиры в окружении протестующих в цокольный этаж Белого дома, чтобы немного поспать. Несмотря на необходимость координации управления кризисом, большая часть моего времени проходила в компании несчастных, находящихся почти на грани паники коллег. Но еще больше – с демонстрирующими студентами и коллегами из профессуры. Я говорил довольно много и детально с Брайаном МакДоннеллом и Томасом Махони, двумя молодыми пацифистами, объявившими о своей голодовке в парке Лафайет до тех пор, пока все американские войска не будут выведены. Я разговаривал в ситуационной комнате с группами студентов из разных колледжей и аспирантур о первопричинах, какими я их видел, об их отчаянии, которое я считал более глубоким, чем обеспокоенность из-за войны.
Мне казались эти дискуссии со студентами гораздо более полезными, чем с их протестующими преподавателями. Проводя завтрак в ситуационной комнате с группой гарвардской профессуры, большая часть которых занимала высокие правительственные посты, по их просьбе, я предложил откровенно обсудить причины, лежащие в основе решения, но не для протокола. Многие были моими близкими коллегами и друзьями. Они не захотели принять это предложение. Они присутствовали там не как известные ученые, а как политические фигуры, представляющие избирателей у себя дома, кампус, объятый пламенем трагедии Кентского университета, равно как и войной. Прежде всего, они делали заявления как для печати, – но не для меня, – о том, что они присутствуют, чтобы выступить против меня. Они объявили, что отныне будут отказываться проводить какие-либо исследования или поддерживать консультативные отношения с правительством.
Их возражения против камбоджийского решения показали, что эта гипербола не относилась к администрации. Один очень уважаемый профессор представил как свой аргументированный анализ тот факт, что-де «кто-то забыл сказать президенту, что Камбоджа является страной; он действует так, как будто не знает этого. Неужели мы взяли на себя такое большое обязательство по отношению к Камбодже? Если это так, то это отвратительная внешняя политика. Если это не так, то это отвратительная внешняя политика». Он был убежден в том, что эта акция «явно подвергла угрозе вывод американских войск», – хотя на самом деле она проделала совсем противоположное. Этот профессор был готов поверить, на совершенно бездоказательной основе, в то, что министр обороны Лэйрд был не в курсе военных операций, прежде чем президент объявил о них. Он придерживался удивительной точки зрения о том, что «это была игра, в которую не следовало играть, даже если она будет выиграна по ее условиям». Другие говорили, что решение было «непостижимо», «намного ужаснее того, что наделал ЛБД[172]», «катастрофическим», «кошмарным». Один преподаватель выдвинул необычайную гипотезу о том, что операция, продлившаяся восемь недель на глубину примерно в 34 километра, могла привести наших военных начальников к идее о том, что применение ядерного оружия сейчас вполне возможно. Другой объявил, что мы спровоцировали все действия противоположной стороны.
