Встреча завершила мой переход из научного мира в мир практических дел. Присутствовавшие были ведущими фигурами в своей области; люди, которые были моими друзьями, научные работники, занятия всей жизни которых должны были бы пробудить в них чувство перспективы. То, что они не были согласны с нашим решением, было вполне понятно. Я сам прошел длинный путь колебаний, прежде чем убедился в том, что иной альтернативы нет. Но отсутствие сочувствия, чрезмерная уверенность в своей правоте, отказ предложить альтернативу подкрепили два моих убеждения. Прежде всего, в том, что для достижения внутреннего мира в нашей стране война должна быть окончена, но также и в том, что в достижении этого на условиях, совместимых с любой международной ответственностью, мы не получим никакой помощи от тех, с кем я провел свою профессионально-научную жизнь. Раны должны быть залечены после завершения войны; в данном случае эти раны не будут залечены.
Камбоджа
Но действительным предметом дебатов было совсем не вторжение в Камбоджу. Это был тот же самый вопрос, расколовший страну на части во время моратория в предыдущем году: имелись ли какие-то условия, на которых Соединенные Штаты должны настаивать ради сохранения чести, мирового положения и понесенных ими жертв, или они должны потерпеть крах в своих усилиях немедленно и безоговорочно. Политическое урегулирование, как того требовал сенатор Фулбрайт, – иное, чем быстрое установление коммунистического правительства в Сайгоне, – было как раз тем, что Ханой всегда отвергал, как Ле Дык Тхо подтверждал мне лично в самых безоговорочных условиях не далее как три недели назад. То, что ни один из умеренных критиков не желал признавать, заключалось в том, что, если бы мы последовали их рекомендациям и отказали в помощи Камбодже, то вскоре у нас не было бы выбора, кроме принятия условий Ханоя, что никто из них не поддерживал. Наши оппоненты продолжали высказывать предположение, для которого не существовало ни одного малейшего подтверждения, – о существовании некоей неконкретной политической альтернативы, некоей магической формулы нейтралитета, сознательно отвергнутой. Паническое решение установить предельный срок 30 июня для вывода наших войск из Камбоджи явилось конкретным результатом давления со стороны общественности.
Отсутствие безопасности даже было боˊльшим на средних уровнях власти. Здесь воздействие публичного протеста было направлено на сдвиг дискуссии от того, как добиться успеха в операции, к выработке разных сдерживающих элементов: по использованию тактических воздушных ударов, о роли американских советников. Двойственный характер правительства в Вашингтоне неизбежно переходил на тех на этом поприще, кто скоро почувствовал, что Вашингтон не выдает призы за творческий и смелый подход к усилиям по преследованию противника в Камбодже. В этом смысле Камбоджа стала микромиром всех наших усилий в Индокитае.
Не бывает победителей, когда диалог в демократическом обществе терпит полную неудачу. Не может быть серьезной национальной политики, когда предпринимается попытка добиться решений за счет вылившихся эмоций и когда занимающие высокие посты вынуждены принимать меры, в которые они на самом деле не верят просто для того, чтобы успокоить протесты на улицах. Возможно, кто-то из критиков мог бы проявить больше понимания, если бы они знали о моих разговорах с Ле Дык Тхо, скрывавшихся из-за убежденности администрации в том, что нужна секретность для достижения успеха на переговорах. И, тем не менее, невозможно избежать впечатления, что большинству критиков президентские ошибки нужны были не более как предлог. (Они, возможно, осудили бы операцию за подрыв всех перспектив моих переговоров, если бы они знали о них.) Мы столкнулись с однообразным чувством, которое отвергало всякие объяснения как повторение избыточных заявлений предыдущих администраций. Критики редко затрагивали нашу коренную дилемму: как мы ответственно могли бы вывести войска и сократить военные операции, – что мы и делали, – позволив противнику открыть новый фронт.
