Вопрос, атаковать или нет убежища, превратился в некоторый опасный рубеж, из-за которого могли возникнуть разногласия между честными и серьезными людьми. Но коль скоро северовьетнамские войска распространились по всей стране, коль скоро была создана «освобожденная зона» под коммунистическим контролем как шаг к свержению некоммунистического правительства в Пномпене (все это предшествовало
В июне 1970 года мы не считали, что дела непременно закончатся трагически. Мы по-прежнему стремились к балансу между твердостью и примирением, что придало бы максимальный стимул переговорам. Именно по этой причине мы попросили генерала Уолтерса передать послание 8 мая 1970 года с предложением об очередной встрече с Ле Дык Тхо. Я не рассчитывал, что Ханой примет это предложение немедленно. 6 мая Ханой «отложил» запланированную сессию открытых переговоров на авеню Клебер до 14 мая и сделал еще одно заявление в поддержку красных кхмеров. Но даже эта отсрочка была выполнена, как отметили это мои сотрудники, «в несколько осторожной манере», раскрывающей готовность держать переговорный канал открытым, – хотя бы только для того, чтобы не давать нам повода отказаться от прекращения бомбардировок. Ханой не отвечал много недель на предложение возобновить секретные переговоры с Ле Дык Тхо. 5 июня он отверг наше предложение о еще одной встрече, назвав это «временной приостановкой».
Но было ясно, что состоится новый раунд дипломатической активности, когда все утрясется и возникнет новый баланс сил на месте. 25 мая я на этом основании запросил в министерствах и ведомствах анализ дипломатических инициатив, с которыми могли бы выступить Соединенные Штаты в Индокитае. Я также предложил президенту назначить нового главу делегации на переговорах в Париже. Северные вьетнамцы настоятельно требовали этого как на открытых, так и на секретных переговорах. Я никогда не думал, что просто назначение главы делегации сдвинет переговоры с мертвой точки. Главный интерес Ханоя к парижскому форуму заключался в том, чтобы не дать нам повода возобновить бомбардировки Севера на том основании, что не ведутся серьезные переговоры. Как бы то ни было, я считал, что назначение главы лишит Ханой пропагандисткой уловки. Я предложил Дэвида К. Э. Брюса; Никсон с энтузиазмом согласился. Брюс принял предложение с чувством долга, так характерным для этого незаурядного дипломата.
Я никогда не встречал более выдающегося государственного служащего или более прекрасного человека, чем Дэвид Брюс. Отпрыск старинной семьи из Мэриленда, он имел глубокие корни как в Мэриленде, так и в Виргинии, и в разное время был членом законодательных собраний обоих штатов. Он написал о первых президентах, и его поклонники увидели в нем многие из аналогичных сильных качеств. Он посвятил свою жизнь на благо общества. Он доказал свою смелость, работая в УСС[179] во время Второй мировой войны. Красивый, богатый, эмоционально уравновешенный, он не страдал от необходимости настаивать на том, чтобы его взгляды возобладали, при помощи чего менее достойные люди превращали государственную службу в дело реализации своего эго. Его манера держать себя свидетельствовала о том, что он служил делу, которое выходит за рамки продолжительности жизни одного человека. Он источал убежденность в том, что его страна представляла ценности, которые нуждаются в проявлении внимания и заботы и которые стоит защищать. Его достоинство отрицало второсортность; его сдержанное красноречие подтверждало, что в обладающих высокими качествами людях содержание и форма неразрывны. Он видел человека, который в уникальной степени способен совершенствоваться через разум и такт в мире, несовершенства которого уступят – хотя и постепенно – под натиском терпения и доброй воли.
