Наши внутренние расхождения дали советскому руководству хорошую возможность обставить нас. Кремль подчеркивал свою готовность начать переговоры по ОСВ, например. В то время как Белый дом хотел увязать наш ответ с общим советским поведением, другие члены нашего правительства занимались поиском бесчисленных путей, начиная с утечки информации через прессу и кончая неофициальными намеками, делали все, чтобы стало известно, что оно готово, более того, жаждет начать переговоры. Советское посольство под умелым руководством Добрынина распространяло среди журналистов и руководства конгресса словечко о том, что торговля внесла бы главный вклад в ослабление напряженности. Когда Белый дом стремился настаивать на том, что торговля сопутствует, а не предшествует улучшению политических отношений, разные министерства, как и руководящие члены конгресса, настойчиво начинали давить в плане скорейшего ослабления ограничений в области торговли. В силу этого большая часть нашего первого года ушла на убеждение как Советов, так и нашей бюрократии в том, что мы намереваемся базировать наши переговоры на учете нашего национального интереса, а не на абстрактных лозунгах, и вести их на основе строгой взаимности, а не «жестов» или «сигналов». К концу 1969 года ни та, ни другая сторона не достигла ни одной из своих изначальных целей, но также казалось, что осторожный обмен уколами близился к концу. Канал связи – мои беседы с советским послом Анатолием Добрыниным – стал все активнее к концу 1969 года, обычно по советской инициативе. Мы добились успеха в доведении до сведения Советов и с небольшим опозданием до нашей бюрократии, что мнение президента носит решающий характер. Но то, что прошло по этому каналу связи в начале 1970 года, было столь же неубедительно, как и начало шахматной партии, когда жертвуются мелкие фигуры. Каждый игрок был полон решимости избежать непоправимой ошибки; шаги были осторожными; они раскрывали возможный минимум намерений и поэтому заставляли партнера действовать даже еще осторожнее.
Когда мы с Добрынином встретились 22 декабря 1969 года для общего обзора обстановки, он вкрадчиво заметил, что Москва рассчитывает иметь дело с Никсоном еще в течение семи лет. Действительно, это было бы слишком долго для Ханоя. Удивительно, но он высказался в том духе, что у Москвы нет реальных интересов в Юго-Восточной Азии; она оказалась вовлеченной на основе «недопонимания». Он не объяснил, в чем состояла суть этого недопонимания. Китай, по мнению Добрынина, был единственным, кто получал выгоду от продолжения войны.
Добрынин перечислил то, что, по его словам, представляло собой разочарования для Советского Союза: давление администрации в пользу ПРО, застопорившиеся ближневосточные переговоры, отказ от приглашения Громыко в Белый дом, хотя Никсон принимал заместителя министра иностранных дел Румынии, наша попытка обусловить каждые переговоры еще чем-то (увязка). Все это завершалось его вопросом о том, сможем ли мы начать фундаментальные переговоры в рамках этого канала связи, даже если мы решили отложить реализацию любых взаимопониманий до окончания войны во Вьетнаме. Я сказал Добрынину, что считаю возможным позитивный ответ.
Вновь мы встретились 20 января 1970 года. Предлогом была советская нота протеста против заседаний комитетов западногерманского парламента в Западном Берлине. Примечательно, что нота была передана по президентскому каналу связи, по которому она не получала бы публичности; Москва, что совершенно очевидно, не хотела кризиса в Центральной Европе.
Добрынин воспользовался возможностью, чтобы спросить о нашем недавнем раунде варшавских переговоров с китайцами. Он рассчитывал на то, что я понимаю, что этот вопрос представляет собой «болезненную» точку для Москвы. Надо ли было мне его информировать? Это постоянное беспокойство Советов относительно Китая непонятно мне ни сейчас, ни тогда. Подобная неуверенность в безопасности была очевидна спустя почти десять лет в связи с китайско-японским договором. Беспрестанные запросы не могли приносить какого-то позитивного результата. Если у Советского Союза и была реальная причина для беспокойства, то вряд ли он мог бы получить правдивый ответ. Вероятнее всего, это напоминало нам о нашей стратегической возможности – это, несомненно, было одним из результатов, достигнутых в 1969 году. Начальство Добрынина в Москве своим бюрократическим способом полагало, что их нельзя обвинить в игнорировании варшавских переговоров, если они могли показать запись того, что такой вопрос задавался, – и они совсем не думали о том, какими незащищенными они представлялись, задавая такой вопрос.
