Брюс никогда не отклонял почетные просьбы президентов; но он и не рассматривал их через призму личных выгод. На протяжении 30 лет он служил президентам от обеих партий в качестве посла в Лондоне, Париже и Бонне. Ему пришлось поработать на президентов Никсона и Форда на вьетнамских переговорах, в Пекине и в НАТО – всегда с отличием. Он высказывал свое мнение, если требовалось, то открыто, но он не использовал свою работу как средство личного продвижения. Если можно сказать, у него был свой характер.
Немногие имели на меня больше влияния, чем Дэвид Брюс. В своих самых судьбоносных решениях я инстинктивно обращался к нему. Я не всегда принимал его совет; но мне всегда удавалось извлекать выгоду из его суждений, наслаждаться его чувством юмора и неизменным тактом. Он удерживал меня от слишком серьезного отношения к самому себе; он всегда вдохновлял меня убежденностью в том, что все наши серьезные надежды связаны с будущим нашей страны.
В июле 1970 года Дэвид Брюс, в возрасте 72 лет и обладая хрупким здоровьем, взялся за миссию, в которой он знал, что его визави преследует главную цель измотать его вусмерть. Он понимал, что умение вести дебаты не сможет заменить объективный баланс сил, на который его собеседники делали свою основную ставку. У него в Париже будет не так уж много славы, да он и не стремился к ней. Но он знал, что честь нации не пустой звук; мы на протяжении столетий никогда не предавали никого из тех, кто полагался на наши обещания.
Мы отправились в долгий путь, который, несомненно, будет болезненным. Но тяготы этого пути стали бы более терпимыми, если бы Дэвид Брюс был нашим попутчиком. И каждое его усилие, на которое он был бы готов пойти, носило характер сильной обоснованности делаемого во имя национального интереса.
Сверхдержавы зачастую ведут себя как два с ног до головы вооруженных слепца, на ощупь передвигающиеся по комнате, причем каждый считает себя в моральной опасности со стороны другого, который, по его мнению, имеет отличное зрение. Каждой стороне следует знать, что часто неопределенность, компромисс и несогласованность являются сутью определения политического курса. И, тем не менее, каждая сторона имеет тенденцию приписывать другой стороне постоянство, предусмотрительность и последовательность, что опровергается ее собственным опытом. Разумеется, со временем даже два слепых человека в комнате могут нанести друг другу большие увечья, не говоря уже о самой комнате.
Проблема с американо-советскими отношениями заключается не только в том, что существуют две соревнующиеся друг с другом бюрократические системы со своими допущениями и догадками. Существуют также две противоборствующие концепции переговоров. Американцы склонны считать, что каждый вид переговоров имеет свою логику, что их исход в большой степени зависит от умения заключать сделки, доброй воли и способности к компромиссам. Но если одна сторона переговоров имеет смутные полномочия наряду с таким же смутным общим желанием достичь соглашения, то возможность переговоров – изящная фраза, означающая то, что одна сторона знает, что другая примет, – становится самоцелью, а их исход предопределен: переговоры окажутся постоянным отступлением той стороны, которая привержена переговорам. Настойчивость и упорство в переговорной позиции подвергаются хуле в своей стране как «отсутствие гибкости», «проявление упрямства» или «отсутствие творческого подхода». Никакая позиция не может быть окончательной. Критики требуют большей гибкости; вскоре выдвигается предположение о том, что Соединенные Штаты обязаны преодолеть тупик, предложив уступки. Другая сторона, будучи в курсе того, что мы ставим фактически против самих себя, имеет максимальный стимул, чтобы твердо стоять на своем рассчитывая посмотреть, что еще мы сможем предложить.
Эти качества американских переговоров осложняли наши усилия в 1969 году; они были отягощены нашими внутренними дебатами. Внутри самой администрации мы должны были вести кажущуюся бесконечной битву против тех, кто хотел придать импульс переговорам проявлением жестов доброй воли. Многие утверждали, например, что нам следует воздержаться от наших программ ПРО и РГЧИН, иначе мы обречем на неудачу перспективы ограничения стратегических вооружений – хотя фактически именно ПРО и РГЧИН оказались среди наших немногих козырных карт. Точно так же нас предупреждали, что открытие Китаю приведет к ухудшению отношений с Советским Союзом; на деле же открытие привело к ликвидации завалов по нескольким вопросам с СССР.
