В июне 1970 года пленум Центрального Комитета и выборы в парламент СССР (Верховный Совет) подтвердили ведущее положение Брежнева. 1 июня я проанализировал для президента вероятные внешнеполитические последствия:
«Лидирующее положение и растущая мощь Брежнева не скажется немедленно с политической точки зрения. На съезде он встал на сторону потребителя, оттеснив на второй план тяжелую и оборонную промышленность и выдвинув свою «мирную программу». Он повторил обе темы в своем заключительном выступлении. Важнее может быть то, что, если он получит больше власти и в силу этого, может быть, несколько больше свободы действий, он, таким образом, может оказаться более склонным к продвижению по некоторым международным проблемам, которыми мы занимаемся, – ОСВ, Берлин и т. п.».
Но прежде чем Советы встали на курс ослабления напряженности, они попытались изолировать нас «избирательной разрядкой» – улучшением отношений с нашими европейскими союзниками, увеличивая давление на нас. Советские руководители увидели возможность для этого лавирования в политике нового канцлера в Западной Германии Вилли Брандта; в течение нескольких месяцев
Через несколько месяцев оказалось гораздо понятнее, почему Добрынин не стал действовать в продолжение своего же сделанного 20 января предложения представить советскую точку зрения на европейскую безопасность. Москва посчитала, что будет лучше выйти напрямую на Бонн, чем задействовать нас. Зимой 1969 года Вилли Брандт проявил инициативу с предложениями как к СССР, так и к Восточной Германии осудить применение силы и принять статус-кво в Центральной Европе. Советские руководители и их восточногерманские подопечные были явно заинтригованы перспективой впервые с 1930-х годов иметь дела с социал-демократическим правительством в Германии. Москва одновременно начала переговоры с Пекином по давно вызревавшему пограничному спору. Как, возможно, представлялось Советам, появился некоторый шанс ослабить давление по обоим фронтам в одно и то же время; если бы они смогли обеспечить признание Брандтом статус-кво в Европе, это представило бы собой изоляцию китайцев. А договоренность напрямую между Бонном и Москвой принесла бы дополнительные дивиденды в виде исключения Соединенных Штатов из решения главной европейской проблемы, создания прецедента, который мог бы побудить других европейцев больше смотреть в сторону Москвы, чем Вашингтона. Со временем это неизбежно привело бы к ослаблению внутринатовских связей.
Поскольку, как уже отмечал, я пришел к выводу о том, что решение Брандта откорректировать политику его предшественников из числа христианских демократов было неизбежным и потенциально приносящим пользу, это могло бы случиться только в том случае, если бы она не давала в руки Советам преимущества над политикой Германии и Европы. Если бы нам не удалось получить некоторый контроль над процессом, Брандт стал бы все более зависимым от Советского Союза и его доброй воли в деле выполнения германских целей в новой политике. 16 февраля я написал президенту о возможных последствиях:
«Более всего беспокоящие аспекты восточной политики, однако, носят более долгосрочный характер. До тех пор пока он ведет переговоры с восточными странами по вопросам, которые сейчас на столе переговоров, – признание ГДР, граница Одер-Нейсе, различные возможные варианты по Берлину, – у Брандта не должно быть каких-либо серьезных трудностей в поддержании его основополагающей прозападной политики. …
Но если предположить, что Брандт добьется какой-то степени нормализации, то он или его преемник могут обнаружить для себя раньше времени, что преимущества, на которые они рассчитывают, и не проявились. …Уже вложив многое в свою восточную политику, немцы могут в данный момент столкнуться с мучительным выбором. Следует помнить, что в 1950-е годы многие немцы не только в СДПГ под руководством Курта Шумахера, но и в консервативных кругах были очарованы Востоком или покорены представлением о Германии как о некоем «мосте» между Востоком и Западом, выступали против включения Бонна в западные организации на том основании, что это навсегда закрепило бы разделение Германии и препятствовало бы восстановлению активной роли Германии на Востоке. Такого рода дебаты относительно основополагающей позиции Германии могли бы вновь возобновиться в вызывающей разногласия форме, не только разжигая немецкие внутренние дела, но и вызывая подозрения среди западных коллег Германии в плане ее надежности как партнера»[182].
