Так обстояли дела, когда Брандт осуществил свой первый визит в Вашингтон в качестве канцлера тремя неделями позже. До прибытия Брандта я в приватном порядке увиделся с Эгоном Баром 8 апреля в моем кабинете в Белом доме. Он проинформировал меня в деталях относительно своих переговоров в Москве, хотя по каким-то причинам не упомянул о трех «новых документах», которые он передал Советам, но никогда не обсуждал с нами. (Добрынин, никогда не желавший расширять какие-то потенциальные трещины в единстве союзников, упомянул мне о них!) Бар был уверен в том, что Советы будут настаивать на том, чтобы восточные немцы нормализовали отношения между Бонном и Восточной Германией, и что они облегчат доступ в Берлин. Мы же хотели, конечно, не просто советского административного жеста, который мог бы быть отменен произвольно, а какого-то правового режима, подкреплявшего выживаемость Западного Берлина. Встреча Брандта с Никсоном прошла очень хорошо, как я описывал в Главе XI. Брандт покинул Вашингтон, получив общее одобрение своей политики. Западногермано-советские переговоры возобновились с 12 по 22 мая и завершились соглашением о «принципах». На полугодовой встрече министров иностранных дел Североатлантического альянса в Риме 26–27 мая Брандт получил мощную поддержку со стороны всех своих союзников.
Все это время внутри Западной Германии нарастали противоречия. Оппозиционные христианские демократы яростно набросились на политику Брандта. Бывший канцлер Кизингер предупреждал, что скоро наступит «час расплаты»; Райнер Барцель, успешно соперничавший с Кизингером за лидерство в оппозиции, зловеще объявлял: «вернитесь, пока не слишком поздно». Переговорный документ Эгона Бара просочился в немецкую прессу, приведя в последующем к разжиганию страстей. Случившийся фурор четко выявил, что никакой договор с Советским Союзом не будет ратифицирован западногерманским парламентом до тех пор, пока не будет удовлетворительного соглашения по Берлину.
Брандт, получивший поддержку в виде хороших результатов на местных выборах в июне, решил перейти в финальную стадию своих переговоров с СССР, назначив министра иностранных дел Вальтера Шееля главным переговорщиком. Через 12 дней Шеель в Москве парафировал проект договора об отказе от применения силы вместе с министром иностранных дел Громыко, а через пять дней Брандт отправился в Москву, чтобы подписать договор и получить возможность длительной беседы с Брежневым. ФРГ перешла свой Рубикон: она приняла разделение Германии; она формально узаконила статус-кво в Центральной Европе.
Два дня спустя Брандт написал Никсону, говоря, что он подчеркнул обоим – и Косыгину, и Брежневу – важное значение решения берлинской проблемы. Советы были официально и неоднократно проинформированы о том, что договор не вступит в силу до тех пор, пока не будет достигнуто удовлетворительное берлинское урегулирование. 17 августа Бар посетил Вашингтон вновь, чтобы проинформировать меня о пребывании Брандта в Москве. Его главной заботой было подчеркнуть желание Брандта скорейшего продвижения по Берлину. Существует опасность, как я подчеркнул президенту, того, что нас определили в козлы отпущения на случай краха сложной конструкции переговоров. Но я считал, что дела в этом плане зашли уже слишком далеко. Мы стали решающим элементом, хотя ни Москва, ни ФРГ не должны были понимать этого в полной мере еще на протяжении пяти месяцев.
