В такой обстановке, без какого-то энтузиазма, но и не без доверия, мы оказали нашу поддержку историческому курсу Брандта. Провозглашая свою политику 14 января 1970 года, он заложил шесть принципов для переговоров с Востоком, включая сохранение прав четырех держав на Берлин и улучшение условий в городе. Пять дней спустя руководитель восточногерманской коммунистической партии Вальтер Ульбрихт согласился вести переговоры без предварительных условий о внутригерманских отношениях. Вторым удивительным шагом стало предложение 11 февраля восточногерманского премьера Вилли Штофа о проведении прямых переговоров. После некоторых препирательств по поводу места было решено, что оба руководителя встретятся в Эрфурте в Восточной Германии 19 марта. Параллельно с шагами между двумя Германиями Бонн также начал обсуждения с СССР по договору об отказе от применения силы. Предварительные контакты западногерманского посла в Москве завершились предсказуемым тупиком из-за того, что Советы настаивали на том, чтобы ФРГ прежде признала Восточную Германию. Брандт тогда решил поднять уровень переговоров, назначив Эгона Бара, свое доверенное лицо, возглавить второй раунд. Бар проинформировал меня об этом шаге по закрытому каналу. 20 февраля после его возвращения из Москвы Бар использовал закрытый канал вновь, чтобы передать свои обычно оптимистические оценки проведенных переговоров. Он считал, что Советы были «серьезно заинтересованы» в возможности договора, отвергающего применение силы, и были на грани выдвижения конкретных предложений, одобренных политбюро.
Но переговоры Бара убедили его в том, что увязка с Берлином является нашим козырем в рукаве. Бар заверил меня в том, что он оказал нажим на Громыко с целью достижения согласия на бесперебойное движение гражданских лиц в Берлин, существенный аргумент для немецкого общественного мнения. Громыко не отреагировал, но взял вопрос на заметку. Бар хотел быть уверенным в том, чтобы переговоры по Берлину не отставали от немецких переговоров. У меня было совершенно иное мнение; как только немецкие переговоры будут завершены, наши переговорные позиции по Берлину значительно улучшатся, потому что Советы будут очень хотеть, чтобы восточные договоры были ратифицированы.
После задержки переговоров по Берлину на полгода Советы начали ощущать те же самые реалии. 10 февраля Советы официально пригласили Соединенные Штаты, Великобританию и Францию начать переговоры о Берлине 18 февраля. Такой короткий срок был совершенно нереален, учитывая особые процедуры консультаций с союзниками. Но это свидетельствовало о советской готовности; и это высветило нашу возможность улучшить нашу позицию в Берлине, но только до тех пор, пока мы не позволим себя запугивать. Я рекомендовал президенту, чтобы мы приняли советское предложение, но разбили переговоры на этапы так, чтобы Советы не смогли стравить союзников друг с другом двумя одновременными видами переговоров. Это привело к осторожному обмену любезностями, этакому менуэту, во время которого ни мы, ни наш немецкий союзник не могли раскрыть свои позиции. Брандт хотел ускорить берлинские переговоры, чтобы он смог использовать их в качестве рычага и, если понадобится, сложить ответственность за любой провал своей восточной политики на нас. А мы, наоборот, предпочитали более неспешный шаг, чтобы от нас не потребовали плату за прогресс во внутринемецких переговорах монетой в виде прав четырех держав в Берлине.
Брандт написал Никсону 25 февраля, сообщив официально о визите Бара в Москву и ненавязчиво настаивая на скорейшем начале берлинских переговоров. Мы ждали до 12 марта, чтобы дать ответ. В письме Никсона содержалось согласие выработать единую западную позицию; мы предложили, чтобы берлинские переговоры четырех держав могли начаться 26 марта. Сложность и запутанность берлинского вопроса, необходимость выработки общей западной позиции и резко противоречащие друг другу мнения, сложившиеся на протяжении многих лет, – все это говорило о том, что переговоры по Берлину будут затяжными. Брандт мог бы выбрать более ускоренные темпы в связи со своими двусторонними инициативами. Стиль Бара, его главного переговорщика, делал это неизбежным. Все это усиливало наши рычаги воздействия. Если говорить дипломатическим языком, я не считал медленные темпы берлинских переговоров тактическим недостатком.
Встреча Брандта с Вилли Штофом в Эрфурте стала крупным успехом. Ее приветствовали с огромным энтузиазмом восточногерманские толпы людей, которые начали кричать «Вилли, Вилли», а затем, сообразив, что оба участника имеют одинаковые имена, сменили свои приветствия на «Вилли Брандт». Не было никакого крупного соглашения в итоге; значение события состояло в том, что впервые руководители разделенной Германии встретились и провели переговоры. Классическая западная позиция – о том, что любое европейское урегулирование предполагало объединение Германии – тем самым кануло в Лету.
