Советы притормаживали берлинские переговоры до заключения своего договора с ФРГ. Несомненно, они посчитали, что западные немцы тогда окажут давление на нас в плане заключения урегулирования по Берлину, – как они в действительности нехотя проделали. Но здесь был сделан огромный просчет. Поле для маневра у Бонна было очень ограниченным; он использовал все свои запасы уступок; он не был в состоянии оказывать на нас давление для получения дополнительных уступок. Для большинства немецкой общественности договор с Советским Союзом представлялся несправедливым. Бонн отрекся от своих национальных интересов в обмен на улучшение атмосферы и облечение внутригерманских контактов, которые, для начала сказать, вообще никогда не должны были бы прерываться. Судьба договора в парламенте теперь зависела от недвусмысленных советских уступок по Берлину. Увязка между договором и Берлином со всей очевидностью работала против, а не в пользу Москвы. Разумеется, переговоры по Берлину будут сложными. Западные союзники хотели получить советские, а не восточногерманские гарантии свободного доступа через территорию Восточной Германии. Это неизбежно вызывало бы сопротивление со стороны Восточной Германии. Но у Советов был еще один мощный стимул преодолеть колебания Восточной Германии: совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе нельзя было созвать без нашего согласия. Мы не оставили никаких сомнений в том, что даже не станем рассматривать этот вопрос до завершения берлинских переговоров. Так мы усмиряли зверя разрядки, поставив совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе и ратификацию восточных договоров Брандта в зависимость от соглашения по Берлину, что отвечало нашим целям.
Нам, тем временем, необходимо было сдерживать наших союзников. Брандт хотел, чтобы альянс согласился с критериями взаимного и сбалансированного сокращения вооруженных сил (ВССВС) в Европе для подготовки к переговорам, а также не допустить односторонние выводы американских войск. Великобритания настаивала на немедленном создании постоянной комиссии по отношениям между Востоком и Западом. Мы отклонили германскую инициативу, поддержав канадский комплект принципов ВССВС воодушевляющей неопределенности. И мы выступили также против британского предложения. Нам не нужны были какие-то институты, которые придавали бы новый стимул и так уже избыточному давлению в пользу ослабления напряженности, основанному на всего лишь сотрясании воздуха.
Время играло на нас; наши позиции были сильны, при условии сохранения нами спокойствия. Советы не сразу это поняли, продолжая рассматривать соглашение с Федеративной Республикой Германией главным шагом в избирательной разрядке и стараясь использовать это для ослабления сплоченности рядов союзников при помощи серии кризисов, направленных против Соединенных Штатов. Потребовалось несколько месяцев проявления твердости, чтобы в Кремле поняли реальное положение дел, с которым ему придется столкнуться.
Один вид переговоров с Москвой, однако, жил и развивался по своему сценарию, – это переговоры по ОСВ, которые шли попеременно то в Хельсинки, то в Вене. Первая фаза этих переговоров, проведенных в Хельсинки, носила зондажный характер; они должны были возобновиться в Вене в середине апреля 1970 года. Главной проблемой для Советов было ограничить средства ПРО – резкое изменение от комментария Косыгина президенту Джонсону в Глассборо о том, что идея ограничения ракетной обороны была одной из самых абсурдных из того, что он когда-либо слышал. Кто-то может со всеми основаниями сделать вывод о том, что советские представления были изменены под воздействием нашего решения разрабатывать собственную систему ПРО. К сожалению, такое толкование не получило широкого распространения. Фактически, острые дебаты 1969 года по ПРО в значительной мере повторились в 1970 году, на этот раз по поводу масштабов уже одобренной программы. Вопрос состоял в следующем: ограничить ли нашу ПРО так называемой первой фазой, двумя площадками, защищающими базы МБР «Минитмен», которые были одобрены минимальным большинством голосов предыдущего созыва конгресса, или продолжить вторую фазу, продвигаясь к объявленной нами цели защиты нашего населения от случайных запусков и атак со стороны третьих стран?
На заседании СНБ 23 января 1970 года я обобщил все противоречивые точки зрения. То были многолетние дебаты по поводу того, вызван ли советский интерес к компромиссу больше в связи с односторонним американским жестом или в связи с тем, что Кремлю приходится сталкиваться с рисками и программами, которые они хотели бы прекратить. Этот вопрос запутал наши оборонные дебаты от водородной бомбы до бомбардировщика В-1. Я не знаю ни одного примера, когда одностороннее американское сдерживание вызывало бы значительную или длительную советскую реакцию и ответные действия.
