Конгресс и СМИ отвергали эти факты как типично пентагоновскую тактику запугивания, применяемую с целью поддержания раздутого оборонного бюджета. Каждый активный защитник сильной обороны начинал колебаться. Сенатор Генри Джексон, главный сторонник ПРО, который готовился к переизбранию, выступил против размещения любых площадок ПРО в его родном штате Вашингтон. Сенатор Джон Пасторе, влиятельный сопредседатель объединенного комитета по атомной энергии, выступил против какого-либо расширения программы ПРО за пределы двух площадок, уже одобренных конгрессом: «Люди в моем штате задаются вопросом, почему больше денег на образование грозит инфляцией, в то время как больше денег на «Сейфгард» нет»[184]. Член палаты представителей Мендель Риверс, авторитетный председатель комитета палаты представителей по делам вооруженных сил, был сторонником сокращения расходов на ПРО в пользу укрепления ВМС, – демонстрируя, как бюджетные давления формируют пентагоновские приоритеты. Даже спикер палаты представителей Карл Альберт, давний сторонник обороны, жаловался на то, что внутренние программы, особенно по защите окружающей среды, урезались в пользу обороны, критику эхом повторяли такие ключевые члены палаты представителей, как Чет Холифилд и Чарльз Вэник.
Именно в такой вот атмосфере администрация была вынуждена разрабатывать не только жизнеспособную оборонную программу, но также и логически последовательную стратегию переговоров по ОСВ. Современные критики договора ОСВ забыли, как трудно было сохранять даже зачаточные формы стратегических программ в начале 1970-х годов и как некоторые из них даже подключались к нападкам[185]. Администрация была вынуждена направить все свои силы на то, чтобы удержать конгресс от навязывания в одностороннем порядке того, что мы хотели добиться на переговорах на основе взаимности с Советами. Мы сталкивались с постоянными нападками за наши размещения войск за границей, включая ежегодную борьбу по поводу попыток сократить наши войска в Европе. Когда мы договорились на переговорах о взаимных ограничениях ПРО в 1972 году, программа была на грани уничтожения конгрессом или могла бы сократиться до ничего не значащего опытного образца. Программа РГЧИН подвергалась нападкам вплоть до первого соглашения ОСВ, разрешающего модернизацию, которое положило конец дебатам. Администрацию, если она хотела сохранить достаточные оборонные программы, все больше подталкивали к использованию «козыря», обосновывающего отдельные программы вооружений, – то есть к утверждению, что она их разрабатывает не для выполнения стратегических целей, а для того, чтобы отказаться от них на переговорах по контролю над вооружениями. Это, возможно, помогло бы спасти небольшой минимум программ, но вряд ли привело бы к выработке глубокой стратегической доктрины.
Внутренние дебаты по поводу ПРО были хорошей иллюстрацией нашей дилеммы. С одной стороны, споры носили сугубо технический характер, выходящий далеко за пределы понимания обычных людей. В то же самое время они затронули серьезные вопросы стратегической доктрины и дошли до главной сути наших переговоров о контроле над вооружениями с Советским Союзом. У каждого из конфликтующих друг с другом подходов был свой собственный главный представитель в бюрократическом механизме и в конгрессе. Который из них мог возобладать, это зависело от многих факторов, включая случайный, касающийся такого момента, как, представлялся ли вопрос в виде оборонной проблемы или в виде противовеса на переговорах по ОСВ. Это частично объясняет, почему администрация в итоге была вынуждена занять две несовместимые позиции по ПРО. То, что было выдвинуто в оборонном бюджете, в чем доминировал Пентагон, было совершенно несовместимо с позицией, которую мы выдвигали на переговорах по ОСВ, так произошло из-за сложного межведомственного процесса, включавшего Госдеп, минобороны, ОКНШ, АКВР и аппарат СНБ. А разноголосица среди общественности постепенно возобладала над системным анализом как в одном, так и в другом случае.
