Я рассматривал Вариант Б – замораживание наступательных вооружений и согласованный уровень по ПРО – самый реалистичный и более всего соответствующий нашим интересам. (Я выступал за замену существующих площадок на ВНК. Это было фактически тем, что, в конечном счете, и случилось, хотя вначале это не рекомендовало ни одно ведомство.) Это давало бы нам огромнейшую гибкость в плане модернизации. Этот вариант остановил бы наращивание советских наступательных сил, что вызывало нашу самую острую озабоченность. Он обеспечивал бы потолок, с которого последующие сокращения могли бы обсуждаться на переговорах. Мы заморозили бы нашу ПРО, – которую конгресс и так собирался убить, – в обмен на советское замораживание наступательных вооружений, которые они продолжали наращивать.
Но если бы Вариант Б был выдвинут как предпочитаемая нами позиция, возник бы большой скандал как в конгрессе, так и в бюрократическом аппарате. Стали бы утверждать, что мы никогда даже не пытались «изучить» вопрос о запрещении ПРО и РГЧИН. Он получил бы прохладный прием в Пентагоне, который, будучи не очень настроенным на реализацию программы «Сейфгард», не был готов воплотить свои убеждения в предложение ограничить ее. Министерство обороны предпочитало Вариант А, сдерживавший те виды наступательных вооружений, которые Советы наращивали, но сохранявший виды вооружений, по которым мы были впереди (как и оборонительные), без ограничений. Хотя Вариант А был в числе отвергнутых инициатив, отказ от него всегда можно было бы вменить в вину нашим переговорщикам, которым-де не хватало зоркости и бдительности. В любом случае, внутренние препоны на пути Варианта А были даже более серьезными, чем в отношении Варианта Б.
Что касается еще двух «всеобъемлющих» вариантов, то я был убежден в том, что Советы никогда не согласятся на запрет технологии РГЧИН, пока они даже не испытали свои ракеты с РГЧИН, не согласятся они с инспекциями на местах. И я не считал, что Советский Союз согласится с крупными сокращениями наступательных ракет, о чем говорится в Варианте Г. Они неизбежно будут рассматривать это как решение, направленное на разворачивание в обратном направлении их наращивания на середине пути, при том, что будут сохранены наши силы бомбардировщиков в неприкосновенности. С другой стороны, любой из этих вариантов соответствовал нашей безопасности и по многим параметрам был совершенствованием по сравнению с тем, что могла бы предложить гонка вооружений.
Я принял решение рекомендовать президенту, чтобы мы приняли Вариант В в качестве нашей начальной позиции. Это выглядело бы как реакция на запреты сторонников конгресса и бюрократического аппарата в отношении РГЧИН и ПРО. Это дало бы нам позитивное восприятие в народе как сторонникам всеобъемлющих ограничений. Прими Советы эти предложения, мы сделали бы важный шаг вперед. Если бы Советы их отвергли, на что я твердо рассчитывал, мы тогда могли бы выдвинуть Вариант Б с более сильных внутренних позиций и с поддержкой бюрократического аппарата. Удиви нас Советы принятием нашего предложения, результат отвечал бы нашей безопасности. Президент согласился. 10 апреля я, соответственно, подготовил директивы.
Все это время я поддерживал нерегулярные контакты с Добрыниным. 18 февраля он спросил, какую позицию мы намерены занять по ПРО и предпочитаем ли мы ограниченное или всеобъемлющее соглашение. Мы договорились встретиться снова 10 марта. Я пригласил с собой Ларри Линна, моего сотрудника, эксперта по системному анализу, объяснить наше общее видение ПРО. Добрынин, однако, задал всего несколько формальных вопросов и затем попросил остаться со мной наедине. Тоном, предполагающим, что мы остались один на один, чтобы я услышал какую-то важную новость, он дал понять, что Кремль готов как к всеобъемлющему, так и к ограниченному соглашению. Всеобъемлющий подход был бы лучше, потому что мог бы также привести к решению других политических проблем. Все это было захватывающе, но не имело никакого реального смысла, так как Добрынин по-прежнему не определил, что Советы понимают как под «всеобъемлющим», так и «ограниченным» вариантом. Я ответил, что сейчас нашим главным требованием является конкретика.
Умение Добрынина поставить своего американского собеседника в оборонительную позицию было беспредельным. 7 апреля он пожаловался на то, что обе стороны приближаются к возобновлению переговоров по ОСВ, имея самое минимальное понятие о позициях другой стороны. Он не мог вспомнить каких-то других переговоров, на которых две стороны были бы совершенно не в курсе целей другой стороны. В его словах имелся смысл. Но, казалось, что он считает нас полностью ответственными за такое положение дел; он ни капли не был смущен от идеи о том, что ничто не мешало Советскому Союзу внести свою лепту в общее просветление. На протяжении переговоров по ОСВ я не припоминаю никаких исключений, так как советские предложения были либо полностью сугубо своекорыстными и предсказуемо неприемлемыми, либо реакцией на наши собственные.
