Я отправился с президентом в Сан-Клементе утром 25 июня. После нашего отъезда Добрынин ответил памятной запиской, фактически предлагавшей два немедленных соглашения: одно – по ограничению систем ПРО Москвой и Вашингтоном и второе – по проблеме «уменьшения опасности ракетно-ядерной войны между СССР и США в результате случайного или несанкционированного использования ядерного оружия». Другими словами, Советы хотели прекратить единственную стратегическую программу, которую мы фактически выполняли, отвергая при этом все ограничения на
Что касается соглашения о «случайной войне», то в нем были все признаки первоклассной ловушки. Если оно стремилось уберечь сверхдержавы от технических сбоев своего собственного оружия, то можно было бы действовать путем установления линий быстрой связи и согласованных процедур реагирования в таких случаях. Но если «несанкционированное» применение затрагивало вооружения других ядерных держав, то перед нами возникала главная политическая проблема. Мы сотрудничали бы с Советским Союзом против двух союзников, Соединенного Королевства и Франции – и против Китайской Народной Республики, с которой даже тогда мы пытались установить контакт. То, что Советский Союз именно это имел в виду, стало ясно, когда 30 июня нежданно-негаданно Семенов в Вене стал рассуждать об опасностях случайных или несанкционированных ракетных запусков. А 2 июля Семенов сказал в приватном порядке одному человеку из нашей делегации: «Что нам нужно сделать совместными усилиями, так это занять позицию, состоящую в том, что оба правительства намерены действовать совместно для предотвращения войны в результате случайного, несанкционированного или провокационного действия, идущего откуда бы то ни было. Нам надо, чтобы они [другие страны] знали, что мы будем действовать сообща, имея дело с попытками осуществления провокаций». Это было нарушением правил нашего канала связи, который предполагалось использовать исключительно в вопросах, относящихся к уровню Никсон – Брежнев, – возможно, объяснимого испытываемыми Советами трудностями в деле исследования исполнительной власти, которая переживала разделение властей внутри самой себя.
Во всяком случае, 4 июля я послал предложение Добрынина Джерри Смиту, чтобы он его прокомментировал. «Любое сдерживание ПРО США должно в одинаковой степени сопровождаться сдерживанием систем наступательного вооружения СССР. Желательность позитивного исхода в Вене не должна привести нас к преждевременному использованию нашего самого выигрышного козыря».
Я был согласен со Смитом, с одной оговоркой. Предложение о соглашении по ПРО само по себе было и так уже слишком ограниченным. Но предложение было радикальным в плане преднамеренного антикитайского сговора, отраженного в виде трюка с войной, возникшей в силу случайности. Я пришел к выводу, что нам лучше вернуть переговоры по ОСВ к их главному предмету обсуждения: контролю над стратегическими ядерными вооружениями. С одобрения Никсона я проинформировал Смита о том, что мы будем настаивать на увязке наступательных и оборонительных ограничений, – потому что ограничение советских наступательных вооружений было нашей главной целью на переговорах по ОСВ и потому что мы не прекратим без взаимности создавать единственную новую систему вооружений, которую на самом деле себе обеспечили. И мы не откажемся от нашей многообещающей китайской политики и не станем устанавливать американо-советский кондоминиум, заключая соглашения, направленные против третьих стран. Самым лучшим противодействием было бы предложение более реалистичное, чем Варианты В и Г, на основании которых мы могли бы продержаться большой срок.
