Именно в силу того, что косыгинское письмо казалось таким расплывчатым и не требовало ничего, что на самом деле могло бы быть предпринято, я начал убеждаться в том, что это не мог быть какой-то изолированный шаг; это должно было бы быть частью более крупного плана, почти несомненно, предшественником какого-то конкретного действия в военной области. Его туманный характер мог бы быть объяснен желанием помешать такому ответу, который повлиял бы на уже принятые решения. Из автобиографий Анвара Садата и Мухаммеда Хайкаля мы теперь фактически знаем, что когда Насер был в Москве в конце января, было принято решение направить в Египет самые передовые советские зенитные ракеты. Письмо Косыгина было не предупреждением, а завесой.
В первую неделю февраля появились все признаки того, что Советы могли направить оружие в Египет. Я выразил Никсону свои сомнения относительно того, что будет использоваться только одно военное оборудование. Если новые поставки вооружений просто дополняли существующий арсенал, они будут уничтожены Израилем; если они были намного усовершенствованными, египтяне не смогут управлять ими. Это создавало более зловещую возможность: если Советы пытаются предпринять что-то эффективное против израильских ударов, «это, почти, несомненно, как представляется, потребует участия советского персонала». Читая мой анализ, Никсон написал на полях: «Я считаю, что пора напрямую переговорить с Советами на эту тему. Идея Ачесона – «пусть пыль рассеется» – не сработает[189]. Формула Госдепа «вести переговоры на любом форуме» не сработает. Нам следует попытаться на двусторонних переговорах посмотреть, возможна ли сделка в наших интересах».
Для того чтобы выполнить пожелания Никсона, я стал действовать на двух фронтах. Наш посол в Москве Джекоб Бим получил указание от Государственного департамента сообщить министру иностранных дел Громыко о том, что Соединенные Штаты готовы поработать над восстановлением прекращения огня и обсудить ограничение вооружений обеими сторонами. Как и ожидалось, ответ Громыко Биму 11 февраля был расплывчатым. По его словам, СССР не могут рассматривать вопрос о прекращении огня, пока Израиль первым не прекратит авиарейды глубокого проникновения. Он не был против обсуждения ограничения вооружений, но не тогда, когда Израиль оккупирует арабские территории; другими словами, Израиль должен был бы уйти со всех территорий, оккупированных в 1967 году. Все это могло быть урегулировано на переговорах между двумя державами, которые Советский Союз готов возобновить.
Одной причиной уклончивости Громыко было, несомненно, то, что Советский Союз уже рассматривал более авторитетное заявление по поводу американской позиции. Поскольку за день до этого, 10 февраля, я встречался с Добрыниным от имени президента, и к тому времени, когда Бим беседовал с Громыко, Советы не могли завершить свой анализ моего послания. Я сказал Добрынину, что «мы хотим, чтобы советские руководители знали, что введение советского боевого персонала на Ближнем Востоке будет рассматриваться с серьезнейшей озабоченностью». Мы выбрали этот способ связи, потому что не хотели вступать в официальную конфронтацию. В то же самое время, в соответствии с указаниями Никсона, я сказал Добрынину о нашей готовности начать двусторонние обсуждения по Ближнему Востоку в рамках специального канала связи.
Добрынин никогда не тратил время встреч зря, даже когда у него явно не было указаний, – как было в этом случае. Он ударился в свое нудное перечисление жалоб на американские действия; опыт научил его, что в вашингтонских правящих кругах существовал неисчерпаемый резервуар мазохизма, желающего взять на себя вину за любой тупик. Прибегая к этому, он стал возражать против гласности, приданной письму Косыгина (что Советы сами подхлестнули своими одновременными демаршами в Париже и Лондоне), и к открытым возражениям со стороны Государственного департамента, который, по его утверждениям, ошибочно интерпретировал декабрьский ответ Москвы на наше предложение о границах («план Роджерса») как отказ. Это раскрытие последней со всей очевидностью ускользнуло от внимания всех, кто читал декабрьскую ноту Москвы, включая меня самого. Да и никогда прежде Советы не оспаривали толкование, что они отвергли наши формулировки.
