Почти месяц от советских руководителей больше ничего не было слышно. Я пытался использовать промежуток для планирования на случай чрезвычайных обстоятельств в предвкушении какого-то значительного советского шага – почти непременно касающегося введения военного персонала на Ближний Восток. На разного рода встречах вашингтонской группы специальных действий (ВГСД) в очередной раз проявились расхождения, которые сбивали с толку внутренние дебаты в 1969 году. Я полагал, что, если Советы ввели военный персонал, то у нас не остается иного выбора, как оказать сопротивление, независимо от цены вопроса, который вызвал событие. Мы не могли принять новое советское присутствие, если мы не были готовы видеть получение радикальными арабами решающего импульса. Я хотел провести пересмотр всех наших планов на случай угрозы со стороны Советов Израилю своими ответными мерами. Я также попросил подготовить план мероприятий для предотвращения истощения военно-воздушных сил Израиля в случае применения Советами современного оборудования, управляемого своим собственным персоналом.
Ведомства не разделяли моего энтузиазма. Большинство в правительстве возлагало вину за тупик на непримиримость Израиля. Все (кроме меня) были убеждены в том, что новая крупномасштабная помощь Израилю при таком положении дел «разнесет это место на части». Что же касается плана на случай чрезвычайных обстоятельств, то никто не мог придумать правдоподобные оправдания, чтобы побороть усилие и подумать о шаге вперед, но было совершенно ясно, что проведение в жизнь любых контрмер в военной области в отношении любого крупного шага Советов столкнется с массированной оппозицией со стороны бюрократического аппарата. Министерство обороны внесло официальную памятную записку, подчеркивающую, что оно предпочло бы политические варианты, – что означало, как в случае с Вьетнамом, что какое-то другое ведомство должно нести бремя и подвергаться риску. В ней не объяснялось, как, например, мы собираемся добиться полного израильского ухода (который был единственным представленным политическим вариантом) или как уход, если советские военные проявятся, не покажется результатом советского давления.
Подход Никсона был неоднозначным, будучи продиктованным международными и внутренними соображениями. Он соглашался с моим геополитическим анализом. На одной из моих памятных записок он дал следующие указания: «Полная беспристрастность» – это то, что нам надо. Но превыше всего наши интересы, – что больше всего тревожит Советы, – не позволяйте арабо-израильскому конфликту затмевать наш интерес». В то же самое время он склонялся к мнению ведомств о том, что политика Израиля является основной причиной трудностей, и он сомневался в том, что демонстрация советской слабости в плане достижения прогресса на самом деле приведет к разочарованию среди арабов. Он сделал пометку на записке, в которой я предположил такую возможность: «Я совершенно не согласен с этим заключением. Советы знают, что арабы много говорят. Мы злорадствовали по поводу советских «поражений» на Ближнем Востоке с 1967 года. Госдеп и иже с ними писали, что июльская война означает «поражение» для Советов. Но она
Проблема, конечно, состояла в том, как примирить между собой два замечания Никсона; как мы могли бы доставить хлопоты Советам, при этом позволив им стать доминантной силой в регионе, так как мы молча соглашаемся с присутствием там их военного персонала. Никсон никогда не улаживал подобные вопросы в абстрактной форме, предпочитая выжидать, чтобы потребность в решении созрела сама по себе. Его обычная двойственность, с учетом разногласий между его подчиненными, – когда одновременно шла подпитка их, а реакция возникала только тогда, когда они все это выносили в его кабинет, – была точно так же применима и к внутренним последствиям ближневосточного кризиса. Президент был убежден в том, что большинство руководителей еврейского сообщества выступали против него на протяжении всей его политической карьеры. Небольшой процент евреев, проголосовавших за него, как, бывало, он шутил, должно быть, были настолько сумасшедшими людьми, что, вероятно, держались бы его, даже если бы он пошел против Израиля. Он с восторгом рассказывал коллегам и гостям, что «еврейское лобби» не оказывает никакого влияния на него.
