Именно эти соображения я излагал, когда, что примечательно, Никсон по зрелом размышлении передумал относительно своего приказа Сиско. Он и Холдеман сказали мне в сущности, что это было неокончательное решение и что он проработает вопрос в самолете по пути в Нью-Йорк на обед с Помпиду. Когда Холдеман был уполномочен на выполнение такого задания, можно было быть уверенным в том, что президент имел в виду бизнес. Обдуманно культивируемая незаинтересованность Холдемана в существе дела пресекла всякие споры. И все же Холдеман исполнил лечебную роль; он предоставил канал для протеста, но не дал способа для претворения его в жизнь. Будучи не в состоянии связаться с Никсоном, я предупредил Холдемана о том, что действие президента увеличило шанс ближневосточного взрыва; отрезать от себя Израиль значит привести нас одновременно к конфронтации с Советами и Израилем. Едва ли Израиль избежит паники, он может сделать ход раньше и нанести упреждающий удар; Советы неизбежно осмелеют из-за нашего явного отхода от своего союзника. Мы знали, что Советы планируют какой-то неопределенный шаг в военной области; это не было подходящим временем для приказа президента прекратить военную помощь Израилю, против которого этот непременный шаг со стороны Советов был направлен. Холдеман с долготерпением человека, оказавшегося между всплесками эмоций, прежде всего, своего шефа, а затем тех, кто – непостижимо для Холдемана – воспринял суть вопроса серьезно, заверил меня в том, что дело будет улажено. Он не сказал как. Он оказался неправ.
Государственный департамент после получения приказа, к которому аппарат относится одобрительно, является на удивление расторопным учреждением. Когда он хочет истощить силы непокорных начальников, проекты служебных записок бродят по лабиринтам его коридоров неделями и даже месяцами. Но когда он получает указание, которое считает мудрым, канцелярская работа вдруг завершается всего за какие-то часы, и аппарат совершает чудеса оперативности. Отсюда в течение 36 часов после приказа Никсона на имя Сиско Роджерс направил служебную записку, сообщающую Никсону о том, что он уже подготовил и имеет в своем распоряжении сценарий «выполнения Вашего решения по отсрочке до поры до времени вопроса о дополнительных самолетах для Израиля».
Я считал, что в высшей степени глупо объявлять о таком решении до того, как мы получим хоть какое-то представление о следующих советских шагах на Ближнем Востоке. Но теперь у меня был достаточный опыт того, что Никсон передумывает свои решения после некоторых размышлений, чтобы быть уверенным в том, что он действительно так поступит и, по словам Холдемана, попытается уладить все эти дела. В силу этого при пересылке памятной записки Роджерса президенту я указал, что, если внутренние последствия были само собой разумеющимися, «за рубежом складывающееся впечатление уступки под советским давлением не может быть устранено простым отрицанием». Посему я предложил, чтобы рекомендации Роджерса были откорректированы с тем, чтобы смягчить удар, наносимый Израилю. Либо мы соглашаемся заменить самолеты, потерянные в период с 1969 по 1971 год (до установленного количества, чтобы избежать стимула к дорогостоящим налетам), либо нам следует держать в рабочем состоянии производственный конвейер и выделить определенное количество «Фантомов» и «Скайхоков», которые могут быть переданы Израилю немедленно, если крупные поставки советского оружия нанесут угрозу военному балансу. Даже Сиско сказал мне (в частном порядке), что согласен с моим подходом. Дабы избежать негативной реакции на отсрочку, я рекомендовал, чтобы Госдеп, а не Белый дом, объявил об этом.
Мое предложение продемонстрировало, что на Ближнем Востоке я не занимаю командные позиции. Самое лучшее, что можно было бы сказать по этому поводу, это то, что образовалась пауза, во время которой президент пересмотрел свое решение. Таким образом, мы смогли бы избежать подталкивания Советов в тот самый момент, когда они собирались совершить свой следующий шаг.
Нам не пришлось долго ждать этого следующего шага.
