10 марта Добрынин появился в Белом доме с ответом Кремля на мой демарш от 10 февраля с предупреждением против ввода советского боевого персонала. Мы встретились в кабинете военного помощника президента, комната Карт по каким-то причинам была занята. Кабинет военного советника в восточном крыле Белого дома по своему размещению удален от кабинетов политиков. Кабинеты самых главных помощников в аппарате размещены вокруг Овального кабинета в западном крыле. Существуют худшие критерии измерения важности помощников в Белом доме, чем расстояние до властного кресла; многие советники с радостью ограничились бы каморками в западном крыле, чем рисковали бы утратить статус в более просторных и элегантных помещениях восточного крыла всего в 274 метрах от центра власти или в здании исполнительного управления, находящемся через дорогу. Но как раз в силу того, что службы в восточном крыле имеют дело преимущественно с социальными или логистическими делами, это было хорошим местом для неафишируемой встречи.
Добрынин излучал само дружелюбие. С уважением к американским увещеваниям относительно прекращения огня он передал убежденность своих руководителей в том, что, «если израильтяне прекратят свои бомбардировки ОАР[190] (Египта), ОАР, со своей стороны, будет демонстрировать сдержанность в своих действиях, не делая, разумеется, никаких официальных заявлений на сей счет». Другими словами, Добрынин предлагал де-факто прекращение огня вдоль Суэцкого канала. Более того, Добрынин был рад объявить, что уполномочен возобновить двусторонние переговоры с Роджерсом. Он в предварительном порядке уведомил меня о двух «уступках», которые он предложил бы на этих переговорах: первая – ближневосточное урегулирование не просто завершило бы состояние войны, а установило бы состояние мира; и вторая – арабские правительства обязуются контролировать действия партизанских сил со своей территории.
Эти «уступки» были даже еще менее интересны, чем казалось на первый взгляд. Это был масштаб ближневосточной политики, рассчитанный на волшебную страну, когда предложение о том, что мирное урегулирование могло бы установить мир, серьезно выдвигается как уступка. Требовать от Израиля уйти со всех оккупированных территорий, не предложив того, что является нормальным в отношениях между большинством государств, а именно, мир, было по меньшей мере абсурдно. Да и не могло обязательство прекратить партизанские атаки после установления мира быть охарактеризовано как жертвоприношение. Никто не мог бы придерживаться противоположного предложения. И все же предложение Добрынина относительно прекращения огня казалось достаточно значительным, чтобы не дать мне возможности заметить, что Советы не отреагировали на главный выпад в ходе нашего разговора 10 февраля, – мое предупреждение против задействования их боевого персонала. Причина этого умолчания должна была стать очевидной совсем скоро.
Я доложил президенту с энтузиазмом, который оказался преждевременным: «Добрынин сделал ряд значительных уступок. …В переговорах по Египту наша политика относительной жесткости окупилась по всем спорным вопросам. Советский Союз сделал первый шаг, и хотя этого, может быть, и недостаточно, но по крайней мере он показал, что наше кредо твердо стоять на своем и не идти на уступки было правильным курсом». Президент отреагировал на это кажущееся смягчение подходов со стороны Советов корректировкой своего первоначального решения относительно военной помощи Израилю. Понимая, что мы не можем предложить Израилю прекращение огня, когда мы отказываем ему в удовлетворении военных просьб, Никсон в тот же день одобрил мое предложение заменить потери израильских самолетов поставкой восьми «Фантомов» и 20 «Скайхоков» в течение 1970 года. Он с готовностью одобрил предложение о том, чтобы плохие новости относительно временной задержки с выполнением всего пакета шли от Госдепа, но добавил присущую Никсону уловку: я сам должен немедленно проинформировать израильского посла Рабина о решении Никсона восстановить потери Израиля.
12 марта я встретился с Рабином и проинформировал его о предложении Добрынина относительно прекращения огня, а также передал решение президента. В то же самое время я попросил, чтобы Израиль прекратил налеты глубокого проникновения и согласился на необъявленное прекращение огня. Меморандум президента как бы оформил официально и просьбу, и заверение.
