Ицхак Рабин обладал многими чрезвычайными качествами, но дар межчеловеческого общения не был в их числе. Если бы ему передали всю стратегическую авиацию Соединенных Штатов Америки в бесплатный дар, он а) продемонстрировал бы подход, что наконец-то Израиль получил то, что он заслуживает, и б) обнаружил бы какие-то технические недостатки в самолетах, что превратило бы его согласие их принять в вынужденную уступку нам. Неудивительно, что он не принял формулу замены. Фактически же Рабин вручил два послания от г-жи Меир Никсону (одна написана от руки). Они были вызваны уже циркулирующими открыто сообщениями о том, что мы, возможно, отложим или отклоним пакет запросов Израиля на самолеты. Г-жа Меир писала, что такое решение усилит военную опасность для Израиля и подхлестнет еще больше советскую и арабскую агрессию одновременно. Чувство «брошенности», как она опасалась, усилит отчаяние и создаст почву для нерационального поведения в Израиле: «Трудно переоценить серьезность ситуации, которая сложится в итоге».
Рабин был также в целом не в восторге от прекращения огня. Оно спасало бы Насера, но не решало бы ничего. Так или иначе, он посчитал предложение достаточно важным, чтобы передать его лично в Иерусалим. Он вылетел в Израиль и возвратился пять дней спустя с ответом правительства: Израиль согласится с необъявленным прекращением огня при условии одновременного прекращения всей военной деятельности, цифры замен были удвоены, открыто было заявлено о заверении Никсона относительно сохранения израильской воздушной мощи и военного баланса на Ближнем Востоке. (Я на этот раз впервые столкнулся с израильской переговорной тактикой. Израильтяне, сочетая целеустремленную настойчивость с замысловатой тактикой, сохраняли у своих собеседников только такие остатки здравомыслия и согласия, которые были необходимы для подписания итогового документа.)
До возможного разрешения вопроса с Израилем, однако, мы обнаружили наконец-то, какой военный шаг Советы намеревались сделать для Египта. В тот самый день, – 17 марта, – когда Израиль принял решение о прекращении огня, Рабин проинформировал меня о том, что в Египет прибыла крупная партия советского оружия, включая самые передовые советские зенитные системы – ракеты СА-3 «земля – воздух»[191]. До этого их никогда не передавали иностранному государству, даже Северному Вьетнаму. Но больше всего представляло беспокойство то, что ракеты сопровождали 1500 советских военных в качестве обслуживающего их персонала. Совершенно очевидно было, что это была первая серия в крупном военном действии Советов. Это стало вехой, обозначившей уникальный поворот в советской политике: никогда прежде они не подвергали свои вооруженные силы опасности ради некоммунистической страны. Мне было совершенно ясно, что Советы нарастили свои силы, и теперь они будут кровно заинтересованы в защите их, а затем в демонстрации результатов своих обязательств.
Опыт учит, что советским военным шагам, которые обычно начинались как пробные, должно быть оказано однозначное противодействие на самой начальной стадии и в такой форме, которая позволяет советским руководителям находить оправдание для их прекращения. Если такой момент будет пропущен, совершенное становится таких больших масштабов, что его трудно прекратить без крупного кризиса. Но сильный ответ в то время, когда проблема все еще носит неоднозначный характер, на удивление трудно организовать. Свидетельство, по определению, не всегда представляется совершенно убедительным. Ранние стадии наращивания обычно ограничиваются необходимостью установить логистическую, то есть материально-техническую, инфраструктуру. Разведывательные службы – вопреки мифологическим восприятиям относительно самих себя как бездумных авантюристах – как правило, перестраховываются; они обычно сбиваются к осторожным гипотезам. Судя по моему опыту, почти в каждом кризисе всегда вначале имел место спор относительно того, сталкивались ли мы с вызовом вообще, – обсуждение, которое быстро распространялось с исполнительной ветви на конгресс. Те, кто выступал против жесткой реакции, утверждают, что администрация «слишком остро реагирует». А если администрация действует вовремя и избегает опасности, они считают, что оказались правы. Что они не в состоянии понять, так это то, что реально выбор состоит между кажущейся слишком острой реакцией (и содержащей вызов) и тем, чтобы все пустить на самотек. К тому времени, когда истинные масштабы угрозы станут однозначными – когда всего согласятся с ее всеохватным характером, – часто бывает уже слишком поздно что-либо предпринимать. И в определенный момент вопрос о том, что заставляет Советы так действовать, уже теряет смысл. Американская политика должна иметь дело с последствием этого шага, а не с его причинами.
