Так было и с реакцией администрации Никсона на появление советских ракет и боевого персонала в Египте весной 1970 года. Занятое Вьетнамом, Камбоджей и Лаосом, переживающее удары внутренних пертурбаций, более чем наполовину убежденное в том, что воинственность Израиля спровоцировала советский шаг, правительство Соединенных Штатов проявило нерешительность и упустило какую-либо возможность сдержать этот вызов.
Наша первая реакция пошла в нужном направлении. 20 марта я вызвал Добрынина на строгую головомойку. Я сказал, что мы весьма серьезно восприняли советское сообщение от 10 марта. Мы фактически рекомендовали Израилю прекратить огонь; Израиль принял это предложение в принципе. Но именно в этот момент, когда я собирался обратиться к нему для улаживания согласованного срока прекращения огня, мы узнали о вводе ракет СА-3 и советского военного персонала. Войска были направлены, несмотря на четко выраженное предупреждение об опасности такого шага. Тактика, как я сказал, напоминает кубинский ракетный кризис. У нас нет иного выбора, как прекратить все наши усилия по прекращению огня и проинформировать, соответственно, Израиль об этом.
Добрынин не возвращался к этой теме вплоть до 7 апреля, когда спросил, изменится ли наш подход к размещению советских вооружений только в районе Александрии, Каира и Асуана. Он ничего не говорил о персонале. Я спросил, является ли это официальным предложением. Он сказал, что даст мне знать. Но так никогда этого и не сделал.
Как только мы поставили задачу, нашим следующим шагом должно было стать ее решение. Должной реакцией на ввод передовых советских ракет и боевого персонала было бы увеличение военной помощи Израилю – а не просто обещание замены нескольких самолетов. Это продемонстрировало бы, что мы будем действовать сопоставимо с советской эскалацией и что советское военное давление не является методом урегулирования политических проблем на Ближнем Востоке – главное первое условие поддержания умеренности и претворение в жизнь того, что я рассматривал как оптимальную стратегию. Рациональное зерно моей точки зрения было продуманно изложено Биллом Хайлендом, экспертом по Советскому Союзу в моем аппарате, 8 июня:
«Советы уважают власть и силу. Они лучше всего понимают военную мощь. Это не означает, разумеется, что они готовы воевать или что они полагаются на безрассудное применение силы. Но они не понимают сдержанности; она смущает их и, в конечном счете, ведет их к выводу о том, что существует возможность для продвижения вперед.
Если Соединенные Штаты не поддержат Израиль открыто и демонстративно военной помощью, Советы станут думать, почему мы отказываемся так сделать. В итоге, они посчитают, что мы не идем на это в силу либо внутренних, политических и экономических причин, либо в результате последствий военной эскалации».
Мне удалось добиться рассмотрения такой стратегии. Наши ведомства обвиняли Израиль в нагнетании напряженности вдоль Суэцкого канала, утверждая, – не без основания, – что Израиль спровоцировал реакцию Советов своими налетами глубокого проникновения. Их «решение» проблемы с советским военным действием заключалось в том, чтобы заставить Израиль быть более гибким. Ценное время уходило на дебаты по поводу несущественных вещей. Наше разведывательное сообщество сосредоточилось на попытке определить, был ли военный баланс фактически нарушен в точных условиях технических средств. Все это не учитывало главного. Что бы ни думали относительно степени израильской гибкости, нам теперь прежде всего следовало осадить Советы и арабских радикалов. В противном случае, израильские уступки будут расценены как результат ввода советского военного персонала. Наша позиция ухудшится по мере нарастания требований. Как только Советы возьмут на себя боевую роль на Ближнем Востоке, а мы признаем эту роль, политический баланс решительным образом станет меняться, а военный будет нарушен в любой момент, когда этого захотят Советы. Израиль тоже нес какую-то долю ответственности за сложившееся положение дел, но мы были бы в состоянии иметь дело с политической проблемой, только уладив военный вызов.
Эта точка зрения не восторжествовала, так как я все еще был на начальном этапе в своей роли президентского помощника и Ближний Восток в значительной степени был вотчиной Государственного департамента. В любом случае на той стадии моей карьеры в Белом доме мое влияние было самым большим, когда мнения ведомств расходились, а у президента не было собственного суждения. И я менее всего мог влиять, когда имело место единство среди министерств и ведомств, особенно по Ближнему Востоку. И в этом случае оценка Никсона была намного ближе к оценке ведомств, чем к моей. Он потратил много времени на Камбоджу; он очень хотел провести московскую встречу на высшем уровне; он надеялся, что проблема рассосется, а если нет, то он и я преодолеем ее позже.
