Фактически в этот самый момент прежнее решение Никсона попридержать до поры до времени израильский пакет на вооружения, – принятое при совершенно иных обстоятельствах, – завладело им. Государственный департамент продвинулся в утомительном процессе выработки открытого заявления по решению о вооружениях. И они продолжили свои консультации с ключевыми руководителями в конгрессе даже после получения известия о последних советских действиях. Ход рассуждений был таким: наши действия покажут нашу добросовестность арабам; как минимум, они предотвратят взрыв, который наши ведомства считали неизбежным, если бы мы продолжили дополнительные поставки требуемого Израилем. Обескураженный предыдущими отклонениями моих предложений и будучи убежденным в том, что президент уже принял решение, я все пустил на самотек. По прошествии лет я считаю, что совершил ошибку, не проявив большего рвения. Так случилось, что 23 марта – менее чем через неделю после того, как мы узнали об отправленном в Египет советском боевом персонале, – Роджерс объявил, что «по нашему мнению, воздушный потенциал Израиля вполне достаточен, чтобы удовлетворить его потребности на какое-то время. Поэтому президент решил отложить пока принятие решения в отношении просьбы Израиля…».
Разумеется, в заявлении дополнительно утверждалось, что, «если будут предприняты шаги, которые могли бы нарушить нынешний баланс или если, по нашему мнению, возникнут политические обстоятельства, президент не станет колебаться и пересмотрит свое решение…». Это ограничение трактовалось как усыпляющее, каким оно и было. Никакое устное заверение не может скрыть того факта, что менее чем за неделю после ввода советского боевого персонала на Ближний Восток и спустя три дня после отмены обсуждения вопроса о прекращении огня с Добрыниным Соединенные Штаты открыто отказали в дополнительных самолетах Израилю. Решение даже, как представляется, подразумевало, что самое передовое советское оружие и советские военнослужащие не оказывают влияния на военный баланс, некий подтекст, который как бы призывал все это наращивать.
Давно запланированная поездка Джо Сиско на Ближний Восток – якобы для консультаций с послами, а на самом деле для зондажа мирных перспектив – подкрепила впечатление американского безразличия к советскому военному присутствию. Миссия Сиско, осуществленная так скоро после советской демонстрации силы, казалось, предполагала, что советский боевой персонал в Египте не представлял собой никакое препятствие и даже, возможно, ускорил мирные усилия США. Израильтяне, в свою очередь, напуганные двойным ударом со стороны Советского Союза и Соединенных Штатов, отложили налеты глубокого проникновения и заняли избирательную политику ответных ударов. Жест, который несколько недель раньше, возможно, внес бы вклад в улучшение атмосферы, стал уступкой советскому военному шантажу. И для того чтобы осложнить ошибки, Никсон предпочел этот момент для начала своих заходов относительно американо-советской встречи на высшем уровне, – устранив тем самым любые еще остававшиеся советские сомнения. Апрель 1970 года не стал самым выдающимся месяцем в работе Администрации Никсона.
Следовало ожидать, что при наличии нашей слабой реакции Советы усилят свой нажим. Количество советских ракет умножилось, число военнослужащих значительно возросло – примерно до десяти тысяч за последующие шесть недель. Рабин проинформировал меня 24 апреля о том, что советские пилоты летали с оборонительными заданиями в воздухе над Египтом. Таким образом, египетские ВВС получили свободу нападений на израильские позиции вдоль канала и стали более агрессивными. Воздушные схватки между советскими и израильскими летчиками были более чем вероятны.
Наконец-то американское правительство зашевелилось. Белый дом объявил о «немедленном и полном» мониторинге ситуации. Никсон поручил мне сказать Рабину 30 апреля (в день, когда объявил о камбоджийской операции) о том, что мы предоставим больше самолетов, несмотря на его прежнее решение. Никсон был по-прежнему довольно озабочен арабской реакцией и потому просил не афишировать это, тем самым лишая решение некоторого сдерживающего эффекта. А поскольку он не дал указаний относительно количества, то оказался втянутым в длившуюся несколько недель межведомственную перепалку со стороны тех, кто для начала выступал вообще против каких-либо продаж самолетов. Поскольку даже появление советских летчиков не повлияло на осторожный официальный анализ. Общее мнение разведки состояло в том, что советская миссия носила сугубо оборонительный характер. Но разведывательное сообщество не собиралось заманивать себя в ловушку какими-то двусмысленными заявлениями; освобождающая от ответственности оговорка предупреждала, что «сдвиг в ситуации, однако, может радикально изменить характер их миссии без практически какого-либо предварительного уведомления», – что, разумеется, являлось сутью проблемы.
