Годы в Белом доме. Том 1 полностью

12 мая, в пик камбоджийской истерии, я был довольно озабочен обобщением характера образующегося тупика для Никсона: Насер полагал, что может переждать израильтян, а г-жа Меир считала, что никакой мир невозможен при Насере. Г-жа Меир была готова стоять до конца до тех пор, пока не наступит перелом в настроениях с арабской стороны. Израиль хотел, чтобы Соединенные Штаты заняли твердую позицию по отношению к Советам и дали Израилю больше самолетов. Даже Сиско – как результат его поездки – теперь рекомендовал заняться пересмотром главных критериев американской стратегии. Сиско был прав, потому что имевшиеся исходные положения были ошибочны по всем направлениям:

• Мы предположили, что переговоры крупных держав могли бы помочь выйти из тупика. На самом же деле, они заметно не изменили позиции ни одной из сторон.

• Мы предположили, что Советы ради того, чтобы разрядить ситуацию и ограничить советское присутствие в Египте, могли бы проявить интерес к тому, чтобы побудить Насера пойти на компромисс. Напротив, Москва еще больше усилила свои военные обязательства, тем самым поддержав войну на истощение, которую вел Насер против Израиля.

• Мы предположили, что Израиль мог бы в итоге согласиться с правильно сбалансированным американским предложением. Но израильтяне решительно отвергли наши различные планы, продолжая просить нас поддерживать их в военном и экономическом отношении, независимо от наличия или отсутствия прогресса на переговорах.

• Мы предположили, что вопрос о палестинцах мог бы рассматриваться сугубо как проблема беженцев. Вместо этого они стали условно независимой силой с правом вето над политикой в Иордании и, вероятно, даже в Ливане.

Моя памятная записка предлагала фундаментальный пересмотр нашей ближневосточной политики. Сопутствующие обстоятельства не позволили мобилизовать все силы на такую битву. Материальный и психологический урон от камбоджийского вторжения был слишком велик. Лишь во времена Уотергейта Никсон был таким ошеломленным и потрясенным; он не был готов усугубить свои проблемы. Когда мы вернулись вновь к Ближнему Востоку, речь тогда шла о мирных инициативах Государственного департамента, практическим последствием чего было фактическое одобрение советского наращивания мощи.

Итак, кризис на Ближнем Востоке углублялся. Насер в своей речи 1 мая обратился в открытой форме к Никсону, безапелляционный тон которой подчеркивал ухудшение нашей позиции. Соединенные Штаты «должны приказать Израилю уйти с оккупированных арабских территорий». Если мы не в состоянии этого сделать, Насер требовал, чтобы мы «воздержались от оказания какой-либо новой помощи Израилю до тех пор, пока тот оккупирует наши арабские территории, – как политической, военной, так и экономической помощи». В противном случае «арабы должны будут прийти к неизбежному выводу о том, что Соединенные Штаты хотят, чтобы Израиль продолжал оккупировать наши территории, чтобы диктовать условия капитуляции». Тот факт, что советское господство на Ближнем Востоке не было просто результатом перевозбужденного впечатления, стал очевиден, когда Насер сказал одному высокопоставленному американскому гостю, Юджину Блэку[192], бывшему главе Всемирного банка, что он предпочел бы, чтобы любая американская инициатива проводилась через Советский Союз; он не доверял нам настолько, чтобы иметь с нами дела напрямую.

В такой атмосфере ведомства оказывали сопротивление решению Никсона сохранять линию поставок Израилю (когда сроки текущих контрактов на поставки самолетов истекли в июле), затягивая реализацию и используя разные лазейки, вызванные тем, что он не дал предписания относительно какой-то общей цифры поставок. Вопрос в итоге слился с общими дебатами по ближневосточной стратегии. Формально спор перерос в исключительно ложную проблему о том, стоит ли нам проводить «политическую стратегию» или «пойти на конфронтацию с СССР». Ни один человек в здравом уме ни за что не предпочтет политическое решение, а конфронтация не может стать политической целью. Вопрос, с которым мы столкнулись на Ближнем Востоке в 1970 году, был, однако, совершенно иным. Он состоял в следующем: возможно ли достижение политического решения, не разъяснив Советскому Союзу и его радикальным друзьям, что военное давление не сработает. В такой ситуации, если конфронтация отвергается как дело принципа, то термин «политическое решение» становится некоей подменой понятия урегулирования на условиях противника. Как я сказал с раздражением на заседании старшей группы анализа в конце мая, «Советы может разубедить только страх конфронтации с нами. Нам следует продумать, как довести до них эту мысль».