Как я утверждал, такой подход даст стимул Израилю вести переговоры на основе детально проработанных договоренностей относительно его безопасности, заключенного путем переговоров мира и вывода советских войск. Он предоставил бы Египту больше возможностей в деле возвращения Синайского полуострова. Советы столкнулись бы с опасностью эскалации со стороны хорошо обеспеченного поставками Израиля, но получали бы возможность приемлемого урегулирования. Однако я предупреждал Никсона о том, что принятие моего плана вызовет кошмар в бюрократическом аппарате: «Вскоре после нашего камбоджийского опыта Вам придется отклонить рекомендации Ваших высших советников в правительстве и заставить проводить совершенно иную политику не проявляющий рвения бюрократический аппарат, который будет уполномочен на ее реализацию».
Вполне определенно, что именно по этим причинам Никсон предпочел не сталкиваться с проблемами на тот момент. Потребовалось бы еще три года для того, чтобы заполучить его одобрение политики, подразумеваемой в моих рекомендациях. 18 июня президент принял предложение Госдепа. Он полагал, что так или иначе оно будет отклонено. Он предпочел бы иметь дело с тупиковой ситуацией, чем вести склоки со своим бюрократическим аппаратом. Таким образом, три месяца спустя после нашего отказа от прекращения огня из-за первого появления какой-то сотни советских военнослужащих на Ближнем Востоке мы приняли другое такое же предложение, хотя число советского боевого персонала с того времени увеличилось до 10 тысяч. Этот простой факт должен был преследовать нас по пятам на Ближнем Востоке до тех пор, пока Советский Союз, в конечном счете, сам не переоценил бы свои собственные возможности и не дал нам шанс восстановить психологический, равно как и физический баланс.
Государственный департамент откликнулся на решение Никсона с готовностью. Предложение о прекращении огня и переговорах при посредничестве Ярринга было немедленно передано в закрытом порядке Израилю, Египту, Советскому Союзу, а также Иордании. Открыто об этом было объявлено 25 июня.
Первый ворчливый ответ поступил из Израиля. Уже будучи обеспокоенным отсрочками в военных поставках и слабой американской реакцией на появление советского боевого персонала, Израиль теперь возражал против ряда условий в нашем плане, но более всего в связи с нечетким обещанием в плане поставок самолетов. Письмо Никсона от 20 июня, составленное в Госдепе, не ослабило обеспокоенности г-жи Меир, потому что в нем утверждалось с почти удивительной ясностью, что поставка самолетов обусловлена переговорами только в плане сроков их проведения – другими словами, что мы могли бы отложить согласованные поставки, если, на наш взгляд, это помогло бы переговорам. Израильтяне не без основания посчитали, что это исключение лишало обязательство большей части его значимости. Никсон, который на опыте давнего проведения избирательных кампаний рассматривал обещания в качестве валюты для решения проблем завтрашнего дня, имел типично никсоновское решение. Он сказал мне в частном порядке, что я могу встретиться с Рабином и «сказать им, что мы написали письмо для официального оглашения. Мы собираемся продолжать дела с самолетами до тех пор, пока не случится какое-то огромное изменение». (Это тоже оставляло открытым вопрос о том, что мы будем подразумевать под огромным изменением.)
Затем наступила очередь Москвы. 23 июня Добрынин прореагировал довольно прохладно на наш ближневосточный заход. Я спросил, дала ли Москва ему какой-либо ответ относительно вывода советских военнослужащих; Добрынин ответил, что я задал так много вопросов, что он не смог удержать их все в голове. Добрынин вполне мог бы думать, что сумеет избежать вопроса, поскольку официальная госдеповская инициатива не включала ссылки на советские войска. Он притворился возмущенным тем, что, по его заявлению, было «односторонней» американской попыткой взять на себя ближневосточную дипломатию. Как он заявил, переговоры стали теперь нашей проблемой, но он предполагал, что мы должны будем возвратиться к Москве позже. Он не знает, какими тогда будут «уступки». В Москве 29 июня Громыко сказал послу Биму, что Советы пока еще изучают наше предложение, но они не увидели в нем ничего нового и что оно содержит все недостатки предыдущих попыток.
Египет продолжало окутывать молчание.
