Короче говоря, мы впервые за время работы Администрации Никсона наблюдали за советской техникой использования военного присутствия в целях расширения геополитического влияния. В пределах того, что Кремль рассматривает сферой советского влияния, он использует военные силы в больших масштабах, быстро и безжалостно. Но когда он действует за пределами разделительной линии между Востоком и Западом, он действует с очень большой осторожностью. Первое проявление обычно носит умеренный характер и оправдывается сомнительными оборонительными мотивами. На той стадии его довольно просто заставить уйти решительным неприятием этого акта. Не встречая сопротивления, Советы склонны к очень быстрой эскалации. Примечательно, что шаблон, настолько повторяющийся, что превращается в стереотип, должен вызывать – от Египта до Анголы и Эфиопии – такие же сомнения и колебания, которые не только не поощряют умеренность, но служат только для того, чтобы гарантировать, что советское участие становится крупномасштабным.
Так было на Ближнем Востоке в июле 1970 года. То, что начиналось как шаг в защиту против авианалетов глубокого проникновения со стороны Израиля, оказалось на грани изменения всего стратегического уравнения. Некоторые из наших системных аналитиков начали утверждать, что Израиль только выиграл бы от получения оборудования, подходящего для оказания сопротивления вторжению через канал, чем от расширения своего самолетного парка в тщетных попытках уничтожить растущий комплекс ПВО на другой стороне канала. Эти аргументы не учитывали, что оборонительная стратегия предусматривает войну на истощение, совершенно невыносимую перспективу для страны, которая стоит одна против 30 окружающих ее стран. Израиль оказался почти на грани отчаяния, что могло заставить его пойти на превентивные меры еще до того, как баланс сместился безвозвратно. Насер мог утратить всякую осторожность благодаря охватившей его эйфории. Радикальные арабские режимы уже совершенно не могли обходиться без Советов. А Соединенные Штаты, казалось, утратили способность воспринимать саму суть опасности, которая заключалась в росте советских военных позиций в Египте и изменении регионального баланса сил. Мы растратили наш престиж во время начальных переговоров, основанных на несовместимых предпосылках, и, вознаграждая каждую сторону за согласие вести переговоры о мире, в котором они нуждались острее и больше, чем мы, – израильтяне с самолетами, а Насер с намеками на поддержку по территориальному вопросу. А тот факт, что мы предложили каждой стороне слишком мало, только усугубил напряженность.
1 июля Голда Меир написала письмо президенту. Отметив, что обе батареи СА-2 и СА-3 были установлены для прикрытия Суэцкого канала, она указала на следующее: «Пока все это происходило, нам говорили, что баланс сил остался не нарушенным». Она предупреждала, что у Израиля не останется выбора, кроме как подвергнуть бомбардировкам эти установки. Но если Израиль нападал бы на ракетный комплекс, управляемый частично советским персоналом, то возникала явная возможность того, что Советы стали бы защищать их своими собственными самолетами. Прямое столкновение между Израилем и Советским Союзом было чревато опасностью, которую мы не могли больше игнорировать. Я начал срочно планировать с не испытывающими рвения ведомствами, продолжавшими бубнить о необходимости добиться от Израиля большей гибкости на переговорах, – что не имело никакого отношения к проблеме, с которой мы столкнулись.
И тогда, 22 июля, – как раз тогда, когда военное столкновение казалось неизбежным, – Насер неожиданно принял наше предложение о прекращении огня и переговорах.
Почему Насер принял наше предложение в той ситуации, останется тайной до тех пор, пока египетские и советские архивы не будут раскрыты. Может быть, он боялся израильского превентивного удара. Он и советские советники, не исключено, истолковали заявления Белого дома для прессы, сделанные Никсоном и мною, как увеличивающие опасность американского участия. Но вероятнее всего, в свете последовавших событий, что он и Советы, возможно, решили с самого начала использовать предложение о прекращении огня, по большей части так, как это было у них с бесплодной инициативой в марте: для прикрытия выдвижения вперед ракетного комплекса с минимальным риском.
Администрация ликовала. Роджерс приписывал себе заслугу за то, что придумал выступить с этой инициативой, – утверждение, которое в частном порядке оспаривал Сиско, настаивавший на том, что именно он был инициатором этой идеи. Никсон был убежден в том, что его жесткое заявление от 1 июля помогло свершиться такому диву. Скромность не была моим сильным качеством, поэтому я охотно приписал часть «успеха» моим ознакомительным пресс-брифингам, сделанным в жестком порядке 26 и 30 июня и моим беседам с Добрыниным. Вероятно, мы все были в какой-то степени правы. В любом случае вскоре оказалось, что радость наша была преждевременной.
