К 13 августа обвинения Израиля по поводу советско-египетских нарушений достигли нашей прессы. В Израиле Менахем Бегин вышел со своей оппозиционной партией из коалиции на период чрезвычайных обстоятельств, в которой она участвовала с 1967 года, и яростно обрушился на Голду Меир в первую очередь за согласие с планом Соединенных Штатов. Государственный департамент, однако, стал придерживаться курса на то, чтобы Соединенные Штаты не достигали «никакой договоренности» по поводу израильских сообщений о нарушениях. Наш посол в Израиле Уолворт Барбур получил указание потребовать от израильского правительства прекратить публичные дискуссии по этому вопросу. Вместо этого Израиль попросили как можно быстрее назначить своего представителя на переговоры под эгидой Ярринга.
15 августа посол Рабин пришел на встречу со мной. Он представил ноту протеста от Голды Меир, в которой рассматривается свидетельство того, что 14 ЗРК СА-2, подкрепленные комплексами СА-3, были продвинуты в зону сохранения занимаемых позиций. В результате Израиль потерял пять «Фантомов» (таковы чудеса ближневосточного прекращения огня). Другими словами, после нашей мягкой реакции на первые продвижения вперед, сделанные в то время, когда вступало в действие сохранение занимаемых позиций, Советы и египтяне осуществили
В жалобе Рабина на нежелание разведывательного сообщества США находить нарушения было какое-то рациональное зерно. Как я объяснил президенту:
«Израиль, судьба которого стоит на кону, не может рисковать. …Характер ситуации с израильтянами неизбежно будет влиять на их толкование двусмысленных событий. Мы, со своей стороны, имеем некий стимул в плане минимализации такого свидетельства, поскольку последствия обнаружения таких нарушений настолько неприятны. Нарушения заставляют нас выбирать между необходимостью что-то предпринять в отношении них и, тем самым, рисковать подрывом нашей инициативы, или не предпринимать ничего и, тем самым, нарушить наши обещания Израилю, что чревато угрозой проведения им военных действий. Соответственно, мы ударяемся в другую крайность, чтобы избежать заключения о том, что арабы нарушают прекращение огня, пока свидетельство не становится однозначным».
Какой бы ни была причина, вполне возможно, что наша нерешительная первая реакция подтолкнула Насера на ускорение передового развертывания ракет. Мы становились свидетелями фактически повторения событий весны этого года: кажущееся незаметным советское продвижение вперед, за которым следовала пауза с целью закрепления и анализа нашей реакции, а затем следовало быстрое решительное наращивание. Следует признать, что свидетельство в первой половине августа было двусмысленным в плане того, когда спорная активность имела место, – еще до или сразу после вступления в силу прекращения огня. Не было сомнения, однако, в том, что, когда бы оно ни произошло, оно шло вразрез с предупреждением Государственного секретаря Добрынину 2 июня о том, что советские ракеты в пределах 30-километровой зоны Суэцкого канала не могут рассматриваться как оборонительные.
К 19 августа было получено новое свидетельство, подтверждающее, согласно заявлению Израиля, однозначные нарушения соглашения о пребывании на занятых на момент соглашения о прекращении огня позициях. Это вынудило Государственный департамент предпринять официальные действия. Однако открытая реакция в виде заявления представителя департамента была вновь довольно низкого уровня, что давало повод предположить, что мы скорее ищем предлог для того, чтобы избежать каких-то мер, чем стремимся добиться решения вопросов:
«Мы пришли к выводу, что имело место продвижение развертывания ракет «земля – воздух» в саму зону и в ее пределах к западу от Суэцкого канала в то время, когда прекращение огня вступило в силу. Имеется свидетельство того, что оно продолжилось и после установления срока начала прекращения огня, хотя наше свидетельство этого не является неоспоримым. …Мы изучаем [дополнительную информацию из Израиля]. …Мы не собираемся делать еще одно публичное заявление по этому вопросу…»
