Я мог бы действовать в качестве посредника, будь мои отношения с Роджерсом несколько лучше. Но к лету 1970 года мне стало ясно, что он исключается из процесса принятия ключевых решений почти по всем вопросам, за исключением Ближнего Востока, или подключается настолько поздно, что его роль сводится скорее к роли утверждающей инстанции, чем формирующего политику органа. Действительно, он мог бы уже заподозрить тот факт, что так много президентских решений было принято, когда он находился в зарубежных поездках, не просто совпадение. Его гордость не позволяла ему признать, что это могло происходить только по требованию его старого друга, президента. А поэтому он обвинял меня. Он не был полностью неправ. Никсон не доверял Госдепу и хотел, чтобы чувствительные дела решались только Белым домом, но мое присутствие делало возможным двухканальную процедуру, и я был вполне готов заполнить брешь и проводить переговоры с моим небольшим аппаратом и без межведомственных связей. Процедуры, такие болезненные для Роджерса, были со всей очевидностью инициированы Никсоном; так же точно было очевидно, что я сам культивировал их. Ни Роджерс, ни я не снизошли до того, чтобы выйти из тупика, который, как мы оба понимали, не был в национальных интересах. Будь мы готовы преодолеть наши довольно значительные эго, самомнения, то могли бы взаимно дополнять усилия друг друга. И даже в этом случае, разумеется, оставались бы огромные сферы разногласий по вопросам политики и тактики.
Ближний Восток был одной темой, по которой Роджерсу была передана вся ответственность и все полномочия. И прекращение огня на Ближнем Востоке представлялось огромным триумфом, первым неопровержимым достижением администрации Никсона во внешней политике. К сожалению, Роджерс не очень-то хотел думать, что в перспективе все может закончиться провалом. Он остро реагировал на любой намек о вмешательстве со стороны Белого дома. Он был склонен рассматривать мои озабоченности как попытку лишить его единственного поля славы. Сиско оказался меж двух огней. Он пытался героически маневрировать между конфликтующими, порой непримиримыми точками зрения и оставаться лояльным в отношении как своего Государственного секретаря, так и президента. Он часто старался балансировать и не раскачивать лодку, но в силу своего положения не мог придавать ей направление.
Только президент мог сделать это, но, приняв решение не опираться на аппарат СНБ в делах Ближнего Востока и не доверяя механизму Государственного департамента, он остался без инструмента для долгосрочных действий правительства. Его привычная реакция на противоречия между его советниками заключалась в затягивании дела. В областях, находящихся непосредственного под контролем Белого дома, это не сказывалось на конечном результате, поскольку до некоторой степени я мог справляться с событиями до того, как они вынуждали к принятию президентского решения. Но в бурной ситуации Ближнего Востока алгоритм действия рисковал оказаться в хвосте событий – опасность, которая усиливалась из-за ежегодного августовского проживания Никсона в Сан-Клементе, что замедляло административный ход всех президентских вопросов. Более того, Никсон по-прежнему носился с идеей личного участия в подготовке встречи на высшем уровне с советским руководством.
Встреча в Сан-Клементе 25 августа президента, Роджерса, Сиско и меня завершилась ничем во враждебной атмосфере после того, как Роджерс обвинил меня в разжигании кризиса из-за моего упора на нарушениях прекращения огня. Но кризиса не избежать отрицанием обстоятельств, его вызывающих, или обвинениями в адрес того, кто приносит плохие новости. К концу августа события стали развиваться по своей собственной логике; мы оказались перед опасностью утраты преимущества в принятии решения именно в силу того, что мы делали вид, будто сможем распространить его путем усиленной демонстрации доброй воли.
28 августа Советы четко и недвусмысленно встали на сторону Насера в этом споре, воспользовавшись случаем сообщения США от 8 августа, которое информировало их о том, что мы будем отслеживать прекращение огня разведывательными самолетами У-2. (Я в то время считал это сообщение ошибкой, потому что оно могло подтолкнуть Советы занять особую позицию по действию, которое необходимо для отслеживания соблюдения соглашения.) Их ответ Сиско в Вашингтоне и Биму в Москве затрагивал вопрос полетов У-2, которые были представлены как «новый осложняющий элемент». По мнению Советов, они противоречили условиям прекращения огня, нарушали суверенитет Египта, приводили к «исключительно серьезным осложнениям», а также несли «риск особенной неожиданности». Я проинформировал президента, обратив его внимание на то, что Советы, вероятно, имели все основания проявлять озабоченность относительно проверки прекращения огня беспристрастной стороной. Советам и Насеру было бы легче опровергать обвинения в нарушениях, если бы они основывались только на израильских наблюдениях.
