Параллельно с официальным заявлением Египет был проинформирован о некоторых фактах, имеющихся в нашем распоряжении. Но коль скоро свидетельство «не являлось неоспоримым», мы сказали египтянам, что не станем делать никаких официальных обвинений; мы им напомнили о том, что рассматривалось нарушением, и предупредили, что дальнейшие такие действия будут подрывать мирные переговоры. Советы также были проинформированы о нашем демарше в Каире. В итоге было предпринято крупное усилие, чтобы убедить израильтян реагировать сдержанно и не создавать в будущем трудностей, предавая гласности эти дела. Второй американский демарш был сделан в Каире 22 августа, когда мы представили «неопровержимое» доказательство нарушений.
Если Соединенные Штаты протестуют по какому-то вопросу, они должны делать это с такой силой и с описанием мер по исправлению, на которые они рассчитывают. Жалобно-заунывный тон меньше всего способен вызвать удовлетворительную реакцию; он предполагает, что протест делается всего лишь для протокола. Он лишает страну-нарушительницу внутреннего предлога для смены курса. Это особенно важно, когда затрагивается политически чувствительная тема, и политику не так-то легко пересмотреть. 24 августа, в день, когда Ярринг объявил о начале мирных переговоров, включающих главных представителей в ООН от Израиля, Египта и Иордании, Египет категорически отверг наши обвинения в нарушениях. Каир настаивал на том, что его действия не противоречат толкованию соглашения; что он не вводит дополнительные ракеты в данную зону, но оставляет за собой право их «ротации» в зону и за ее пределы; что он не собирается строить никаких новых площадок, но оставляет за собой право «обслуживать» и «ремонтировать» существующие площадки; что Израиль нарушает прекращение огня и что американские поставки вооружения Израилю противоречат заверениям, данным Роджерсом, как и соглашению о прекращении огня.
В той ситуации я уведомил президента, что мы используем весь наш авторитет на Израиль просто для того, чтобы установить режим прекращения огня еще до начала переговоров. А эти переговоры непременно выявят даже еще более глубокие разногласия. Советы и Насер, как представляется, «склонны считать, что мы готовы примириться с их нарушениями прекращения огня и сохранения занимаемых позиций, несмотря на наши прямые предупреждения в их адрес и наши обещания Израилю. Это имеет серьезные последствия для нашей нынешней инициативы на Ближнем Востоке, долгосрочных перспектив этого региона в целом и американо-советских отношений». Важно было занять более твердую позицию в отношении нарушений режима прекращения огня и довести до сознания Советов всю меру их ответственности.
Разумная дискуссия по этим проблемам оказалась практически невозможна из-за чрезвычайных дипломатических процедур, которые сформировались за предыдущие полтора года, и личного соперничества между Роджерсом и мной. Склонность Никсона действовать скорее через помощников, чем через свой кабинет, могла измениться, – хотя и с большой напряженностью, – до тех пор, пока Белый дом действительно нес за все ответственность. Но когда операционный контроль над чувствительными переговорами вышел за пределы Белого дома, слабость системы стала бросаться в глаза. Государственный департамент просто не знал достаточно о представлении президента относительно соблюдения нюансов его политики. Присущая департаменту тенденция подталкивать дела в соответствии с предпочитаемым им направлением и трактовать президентские указания таким способом, который совпадал с собственными представлениями и предпочтениями, только все портили. Было невозможно формулировать президентские указания в полной уверенности в том, что какие-то нематериальные вещи, лежащие в их основе, будут правильно поняты и выполнены.
