Вопрос намного осложнился, когда вашингтонская группа стала рассматривать обстоятельства, при которых эти силы должны быть использованы. Никому не нравилось еще одно военное участие, пока несколько сот тысяч американцев все еще оставались в Юго-Восточной Азии. Мы должны были задействовать все наши стратегические резервы и доставить все по воздуху; мы стали бы уязвимы в связи с любым советским ударом где бы то ни было. Будет очень трудно поддерживать эти операции; наши линии снабжения были слабыми, и должны были пересекать линии границ нескольких государств. Чем дольше будет длиться война, тем будет сложнее наше положение. Если Израиль вмешается в Иордании по своей инициативе, нам придется проводить параллельные военные операции в отношении различных целей. И что еще хуже для нашего положения в арабском мире и для нашего престижа, так это ситуация, в которой мы столкнемся с трудностями, вынуждающими нас просить Израиль прийти к нам на помощь.
В силу всех этих причин я считал желательным для американских долгосрочных интересов отделить наши военные действия от действий Израиля. Я считал, что американские войска должны быть использованы для эвакуации американцев, потому что это могло быть сделано быстро и входило в непосредственные американские интересы. Но в случае крупного конфликта, спровоцированного шагами Ирака или Сирии, я предпочитал бы дать возможность странам, более всего в этом заинтересованным, взять на себя главную ответственность. Поскольку я считал израильскую реакцию на иракские или сирийские шаги как наиболее вероятную, я полагал, что лучше всего использовать нашу мощь в той обстановке для предотвращения советского вторжения в Израиль. По этим предложениям у нас создалось единое мнение.
Я проинформировал Никсона. Он продолжал придерживаться прежнего мнения о том, что любая военная операция должна быть только американской. Он хотел, чтобы мы действовали в одиночку против интервенции со стороны Ирака или Сирии или против устроенных фидаинами беспорядков, и не задействовали бы Израиль.
Положение помощника по национальной безопасности, когда он не согласен с президентом, чрезвычайно щекотливо. У президента должна быть уверенность в том, что его советник станет действовать как его продолжение и будет следить, чтобы
9 сентября советский поверенный в делах Юлий Михайлович Воронцов проинформировал нас (через Сиско) о том, что Советы настаивали на сдержанности со стороны как Иордании, так и Ирака. Однако язык советских увещеваний вряд ли можно было рассматривать как способный погасить какое-то пламя. Москва сказала арабам, что желательно проявить умеренность, потому что конфликт между ними будет только на руку их противникам, особенно «израильским агрессорам и империалистическим силам, стоящим за ними, – грубая пощечина нам. На мой взгляд, Кремль разыгрывал иорданский кризис точно так, как это делал с прекращением огня. Он производил формально правильные шумы, но не делал ничего конструктивного для того, чтобы повернуть вспять скатывание к кризису. Информируя Иорданию о том, что он рассматривает нас как врагов арабов, Советский Союз оскорблял сами основы традиционной политики Иордании. Направление текста этого демарша в Государственный департамент без попытки даже смягчить его язык тоже носило провокационный характер; Москва, несомненно, не считала, что она чем-то серьезно рискует.
Вашингтонская группа встретилась вновь во второй половине дня 10 сентября. К тому времени палестинцы изменили свои требования, частично в результате единого фронта, который нам удалось сколотить. Англичане, швейцарцы и немцы согласились передать заключенных в их тюрьмах фидаинов только после того, как будут освобождены все заложники. Палестинцы тогда предложили обмен всех женщин, детей и больных пассажиров на фидаинов, находящихся в тюремном заключении в Европе. Все пассажиры мужского пола должны были бы быть обменены на фидаинов, находящихся под стражей в Израиле.
