На мой взгляд, все то, что выглядит «сбалансированным» и «безопасным» во время кризиса, зачастую бывает самым рискованным. Постепенная эскалация побуждает противника отвечать на каждый шаг. Все, что предназначено в качестве демонстрации умеренности, может быть истолковано как нерешительность. Всякие заверения могут обеспечивать слишком предсказуемые контрольные списки и, следовательно, стимул для выжидания, содействуя продлению условий, чреватых рисками. Любой руководитель должен тщательно и внимательно выбирать вопросы, при помощи которых можно было бы выдержать конфронтацию. Он должен это делать только ради крупных целей. Однако если уж взялся за дело, его обязанность состоит в том, чтобы покончить с конфронтацией быстро. Для этого он должен демонстрировать непримиримость. Он должен быть готовым к тому, чтобы быстро и жестко вести эскалацию до такой точки, в которой противник больше не сможет продолжать свой эксперимент.
Примерно в 21.27 я попросил Сиско вместе со мной передать рекомендации ВГСД президенту. Как официальному лицу, которое было связующим звеном всех передач телеграмм, Сиско было важно понимать все нюансы мышления в Белом доме. Это также помогло бы держать Роджерса в курсе всего. Он решил оставаться на телефоне дома в ожидании развития событий. Нам, прежде всего, необходимо было найти президента, потому что Никсон решил поиграть в боулинг. С помощью секретной службы мы, в конце концов, нашли его в мрачноватом кегельбане цокольного этажа здания исполнительного управления. Никсон спокойно выслушал наш доклад и одобрил все рекомендации, держа шар для боулинга в одной руке. Это был один из немногих случаев, когда я видел Никсона без пиджака и галстука. Он сказал, что все, что было проделано, должно завершиться успехом. Он был решительно настроен остановить сирийское нападение. Он согласился, что нам срочно следует связаться с израильским послом. Я сказал ему, что позвоню Рабину.
Примерно в 22.00 я возвратился в свой кабинет в Белом доме и заказал телефонный разговор. Выяснилось, что Рабин присутствует на обеде в Нью-Йорке в честь Голды Меир. Его необходимо было вызвать с постамента для почетных гостей и привести в относительно безопасное с точки зрения секретности место, хотя во время разговора я мог слышать отдаленный шум голосов. Сказав Рабину, что Сиско тоже на проводе, я спросил о том, какую информацию имеет Израиль относительно сирийских передвижений. Рабин сказал, что, по оценкам Израиля, примерно 200 сирийских танков могут находиться в районе Ирбида. Я сказал Рабину, что нас просят о помощи, но у нас нет разведывательной информации. Мог бы Израиль отправить какие-то разведывательные самолеты на рассвете (на тот час оставалось всего три часа по времени на Ближнем Востоке) и высказать нам свое суждение? Рабин был парень не промах, поэтому он спросил, воспримем ли мы позитивно израильский удар с воздуха, если разведка подтвердит значительные сирийские продвижения. Я ответил, что мы предпочли бы сделать такой вывод
Послание Хусейна пришло по телефону нашему послу двумя часами ранее. В нем говорилось о серьезном ухудшении обстановки в результате нового массированного вторжения (нападение двух бригад к полдню). Иорданские войска оказались без связи друг с другом; Ирбид был оккупирован. Войска в столице волнуются. По мнению короля, настоятельно требовались удары с воздуха, чтобы спасти страну. Он мог вскоре запросить также и помощь сухопутными силами. В отличие от своей предыдущей практики Хусейн попросил нас проинформировать Великобританию относительно его ситуации.
В 22.00 мы с Сиско позвонили Роджерсу из моего кабинета и рассказали госсекретарю о разговоре с Рабином и новом отчаянном послании от короля. Мы были склонны рекомендовать президенту, как и сказали мы, одобрить израильский удар с воздуха. Роджерс согласился с тем, что у нас не было иного выхода.
В 22.12, теперь уже зная дорогу, Сиско и я по этой причине отправились в кегельбан. (Я больше никогда не видел кегельбан после той судьбоносной ночи.) Мы рассказали президенту о просьбе короля и о единодушном мнении его старших советников. Он принял наши рекомендации и дал добро на контакт с Рабином. В 22.25 мы уже были на пути обратно в мой кабинет.
