Такого рода реакция отражала трудности, с которыми сталкивались американцы, имея дела с советской стратегией неопределенности. Мы явно имели перед собой новое военно-морское оборудование. Оно было построено на обмане в течение менее чем трех недель. Даже если не будет добавлено никаких новых построек, это увеличит советские возможности держать подводные лодки с баллистическими ракетами на боевом дежурстве. Если база будет расширяться, она сможет эффективно удвоить советские ракетные силы морского базирования против нас. Если Советы станут продолжать действовать в привычной для них манере, за первым размещением, если ему не будет оказано сопротивление, последует дальнейшее быстрое наращивание. Опыт ракетного наращивания вдоль Суэцкого канала был повторен, и на этот раз против нас. Если мы смиримся с тем, что самого начала уже было сооружено, то у нас будут проблемы в вопросе противодействия расширению построенного. Но пока еще наше правительство не было вполне уверено в том, на что были готовы пойти Советы, а поэтому мы колебались в связи с нашей реакцией. Поскольку оба – и президент, и государственный секретарь – хотели избежать кризисной атмосферы до тех пор, пока мы не определились с нашим курсом, я попросил каждое ведомство, представленное в ВГСД, представить свои оценки и рекомендации, не афишируя свою работу, к 21 сентября. Государственному департаменту надлежало, в частности, представить мнение посла Льюэллина Томпсона, в то время бывшего нашим ведущим экспертом по Советскому Союзу.
Льюэллин Томпсон ответил, что советский поступок носит преимущественно символический характер; он является проявлением их комплекса неполноценности. Несмотря на всю идеологическую брань, мы представляли собой модель великой державы, с которой Советский Союз пытался соревноваться, отставая примерно на 15 лет от нас в своем развитии. Другими словами, Томпсон предположил, что Советы сейчас создавали зарубежные военно-морские базы, подражая нашим усилиям 15-летней давности. Госдеп предложил лечение в виде тихой беседы между Роджерсом и Громыко в Нью-Йорке, когда они встретятся нормально на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций через примерно месяц. Роджерс тогда смог бы выразить нашу озабоченность. Томпсон не предлагал ничего на тот случай, если Громыко заартачится, – что было почти несомненно.
Оценка министерства обороны и объединенного командования начальников штабов была диаметрально противоположной. Они рассматривали базу подводных лодок в Сьенфуэгосе как стратегическую угрозу Соединенным Штатам. По их мнению, она позволит советским подлодкам увеличить оперативное время нахождения в море и усилит способность советского подводного флота действовать в Мексиканском заливе, получая возможности для атаки баллистическими ракетами дополнительных районов Соединенных Штатов. Минобороны и ОКНШ объяснили техническими терминами, как такая база стала бы действовать. Естественно, они рекомендовали устранение этой базы, но, как это делало множество военных плановых документов, оставляли на усмотрение политического руководства вопрос, как достичь этой всеохватной цели. Один предложенный шаг состоял в том, чтобы отложить списание некоторых наших устаревших военных кораблей. Как это стало бы свидетельствовать о нашей решимости или о желании убрать советскую базу с Кубы, оставалось только догадываться. Еще одним глубокомысленным предложением осени 1970 года – через шесть недель после Камбоджи – стало предложение призвать резервистов.
Я расценил советский шаг как выходящий за рамки его военных последствий; он был частью процесса проверки на прочность в разных частях мира. Кремль, вероятно, набрался смелости, когда мы прореагировали на направление боевых подразделений на Ближний Восток, заставив Израиль пойти на прекращение огня. Я настойчиво ратовал за моментальное реагирование на проблему, чтобы Советы не восприняли неверно нашу терпимость и не стали наращивать свое участие до такой степени, когда только крупный кризис мог бы заставить их убрать свою базу. Я выступал против таких напрасных и ничего не дающих шагов, как ожидание беседы между Громыко и Роджерсом, которая могла состояться только через месяц. Советы знали, что мы делам снимки Сьенфуэгоса почти ежедневно; если мы не предпринимаем никаких шагов, они должны прийти к выводу о том, что мы смирились с этим. А если мы неожиданно потом выступим против них, они утратят возможности для маневра; последующий кризис, вероятнее всего, обострился бы из-за их уверенности в том, что они стали жертвой унижения. Более того, мы ожидали непременного ответа на наше предложение относительно встречи в верхах. Если ответ Советов будет положительным, мы столкнемся с дополнительными препятствиями, вступив в конфронтацию с ними. А если мы так поступим, нам следует сделать это внезапно и на уровне, который затронет престиж высшего руководства, тем самым затруднив еще больше возможность сдерживания кризиса.
