Годы в Белом доме. Том 1 полностью

Тот факт, что такое большое количество оборудования было доставлено морем, говорило мне о том, что Советы, однако, оставляли для себя пути отступления открытыми. В случае если бы им бросили вызов, они бы ощетинились; они могли бы начать торговаться; но если бы им позволили это сделать, они бы отступили. Было нелегко убедить президента в такой стратегии; и действительно, мне никогда это не удавалось. Окончательная решающая схватка произошла случайно.

Потенциальный кубинский кризис во время выборов бил по незажившим ранам Никсона. Для любого, кто знал его, не было сомнений в том, что он не потерпит создания советской военно-морской базы на Кубе ни на какое время. Слишком много в его политической жизни было связано с занятием жесткой позиции по этому вопросу; его дружба с Чарльзом (Бебе) Ребозо, который ненавидел Кастро с неистовой латиноамериканской страстью, гарантировала тот факт, что он всегда будет подвержен доводам в пользу занятия неуступчивой позиции. Он ни за что не захочет показаться слабым перед своим старым другом. Рано или поздно он нанесет ответный удар, и тогда он не остановится до тех пор, пока не достигнет своей цели. Но мы сейчас находились в разгар иорданского кризиса; сирийские танки только что пересекли границу и вошли в Иорданию. Как Никсон полагал, этот кризис мог вызвать столкновение с Советским Союзом. Президент сосредоточился на самой ближайшей проблеме. И Никсон убедил себя в том, что, если Вьетнам дал старт нападкам средств массовой информации и конгресса на авторитет президента, то новый кубинский ракетный кризис в год выборов вызовет массовый цинизм со стороны общественности. И, кроме того, Никсон запланировал отбыть 27 сентября в поездку по странам Средиземноморья, от которой он очень много ожидал, особенно рассчитывая на демонстрацию огня со стороны Шестого флота. Он не мог представить себе, как может покинуть страну, если мы были в середине кубинского кризиса. В силу всех этих причин Никсон предпочел стратегию, которая заключалась в том, чтобы вступить в конфронтацию с Советами после выборов. Он принял мой анализ, но в промежутке выбрал политику Роджерса успокаивающей отсрочки.

Конечно, его изначальная реакция на мою памятную записку по результатам миссии У-2 16 сентября звучала жестко. Он записал от руки такой текст:

«Мне нужен отчет на срочной основе по следующим вопросам: 1) Что может сделать ЦРУ в поддержку любого рода действий, которые разозлят Кастро? 2) Какие действия мы можем предпринять, которые мы еще не предпринимали, для того, чтобы бойкотировать страны, имеющие дела с Кастро? 3) Важнее всего, какие действия мы можем предпринять, открытые или тайные, чтобы разместить ракеты в Турции, – или базу подлодок в Черном море, – все, что дало бы нам дивиденды на переговорах».

Но при ближайшем рассмотрении это были все пустопорожние варианты, бесплодная трата времени. Попытки причинить вред Кастро предпринимались в 1960-е годы, но потерпели неудачу; потребовались бы месяцы для того, чтобы это организовать; попытки «разозлить» Кастро никак не сказались бы на советской базе. Ужесточение бойкота Кубы даже замедлилось бы; это противоречило бы преобладающей тенденции в политике наших союзников и также не имело бы приемлемого краткосрочного эффекта. Размещение ракет в Турции, откуда они были вывезены в результате кубинского ракетного кризиса, было едва ли возможно в кратчайшие сроки. Такое размещение подорвало бы наши отношения с Турцией, если бы она узнала, что мы используем ее только как «обменную монету».

19 сентября, когда я докладывал Никсону результаты заседания вашингтонской группы, он потребовал от меня спустить все на тормозах. Сказал, что не хочет, чтобы какой-то «сенатор-клоун» потребовал установить блокаду Кубы в разгар выборов (как это сделали республиканские сенаторы в 1962 году). Мы оказались в ненормальном положении. Президент шел на конфронтацию, но его желание отсрочить решающую схватку на два месяца значительно увеличивало риски.

Всегда, когда личное убеждение не удавалось, я обращался к Холдеману, который передавал чьи-то мысли точно и буквально, не добавляя собственные мнения. Обращаться к Холдеману было рискованно, поскольку он мог бы расценить любое значительное беспокойство как признак эмоциональной нестабильности. Он непоколебимо верил в то, что не существовало такой трудности, которую нельзя было бы преодолеть добрыми связями с общественностью. Но он точно передал бы мое беспокойство Никсону, даже если бы относился к нему как к нервному перенапряжению. Я сказал Холдеману, что президент не может сосредоточиться на реальной проблеме. Если бы кризис случился в ноябре или декабре, то у нас были бы большие трудности с объяснением, почему мы ничего не предприняли в сентябре. Советы, вероятно, введены в заблуждение одновременной подготовкой к встрече в верхах и пошли на шаги, которые могут вывести ситуацию из-под контроля.