Заседание СНБ 23 сентября помогло сосредоточить умы высшего руководства. Одни материалы разведки свидетельствовали о том, что у нас еще оставалось какое-то время, другие придавали дополнительное ощущение неотложности. Успокаивало убеждение Хелмса в том, что, если Советы намеревались базировать подводные лодки с баллистическими ракетами на Кубе на постоянной основе, им понадобилось бы дополнительное тяжелое оборудование, в частности, большие краны. Такого оборудования пока не было в Сьенфуэгосе. Более того, мы не знали ничего о наличии подлодок с ракетами на борту в данном районе. С другой стороны, имелось еще одно предположение разведки о том, что ядерное оружие могло бы быть на одном из кораблей. В таком случае президент решил действовать так, как он в приватном порядке уже указал мне. Он попросил планы на случай чрезвычайных ситуаций для минирования Сьенфуэгоса, блокады Кубы, отслеживания и преследования советских кораблей и снятия всех ограничений для землячества кубинских эмигрантов, которые могли бы быть выполнены когда-нибудь в будущем. Между тем он приказал сделать не очень громкое заявление, ограниченное просто тем, чтобы обозначить, что мы в курсе того, что происходит, и отслеживаем происходящее. Мел Лэйрд отметил, что это не сработает; слишком много людей знало, что происходит; будет утечка.
Надо помнить, что во время проведения заседания СНБ 23 сентября мы еще не знали, что сирийские танки вернулись обратно и вторжение в Иорданию закончилось. Затягивание вопроса со стороны президента в силу этого было вполне объяснимо. Тем не менее я чувствовал себя не в своей тарелке. Я считал, что предложенная политика могла бы подтолкнуть Советы на эскалацию своей активности в Карибском бассейне. Я не представлял себе, как мы сможем перейти от сдержанной позиции в сентябре к конфронтации в ноябре, если сооружения останутся без изменений, или как мы смогли бы объяснить решающую схватку, если Советы практиковали ползучую экспансию. Если бы, тем временем, Советы приняли наше предложение о встрече в верхах, проблема стала бы почти неуправляемой. Короче, чем больше мы выжидали, тем более трудными были бы решения как для нас, так и для Советов, когда мы бы бросили им вызов, и тем труднее было бы сдержать надвигающийся кризис.
Я созвал ограниченный круг членов ВГСД в ситуационной комнате 24 сентября – на следующий день после того, как сирийские танки повернули обратно – для выполнения решений президента по Кубе, хотя был не согласен с ними. Дискуссия шла в основном вокруг материалов для прессы, если бы сооружения в Сьенфуэгосе стали достоянием общественности во время пребывания президента в Европе. Было решено, что, если вопрос возникнет, минобороны изложит голые факты, но без комментариев; Госдеп изложит мнение о том, что ввод наступательных вооружений будет рассматриваться с озабоченностью; а Белый дом ограничится заявлением о том, что президент был проинформирован и следит за развитием событий. Пресс-секретари ведомств получили детальные фактологические материалы; они были предназначены для их ознакомления и руководства, но не для использования на пресс-конференциях. Мы собирались выполнить решение президента, когда это стало неважно из-за бюрократической неразберихи небывалых размеров.
Во-первых, Добрынин вернулся в Вашингтон после своего отсутствия в течение семи недель. Излучая благоволение, подшучивая над тем, что я нарушил свое обещание не организовывать кризисов в его отсутствие (имея в виду Иорданию), он позвонил вечером 24 сентября, чтобы сказать, что у него есть послание относительно Иордании и встречи в верхах. Ему дано указание вручить послание лично президенту. Я доложил об этом Никсону, у которого не было желания встречаться с Добрыниным. Он боялся, что Советы отклонят предложение о встрече в верхах, и поэтому сказал мне, что не хочет получать отказ сам лично. Я сказал ему, что Советы, наверное, не откажут ему, но попытаются поводить его за нос и отложить саммит до 1971 года. Мы оба согласились, однако, с тем, что заставить президента ждать шесть недель с ответом на предложение о встрече в верхах, сделанное в августе, до октября является проявлением невежливости, которое не заслуживает личной аудиенции. Да и Никсон не хотел встречаться с Добрыниным без упоминания Кубы, а он не видел иного пути обсуждать Сьенфуэгос, не затронув нежелательный кризис или оставив впечатление, что мы с этим смирились. В итоге было решено, что я приму послание у Добрынина. Это было самым лучшим сигналом проявления прохладного отношения, которое мы могли бы продемонстрировать Советам. Я сообщил ему это, а Добрынин сделал вид, что должен посоветоваться с Москвой.
