Когда варианты были ясно определены, Никсон всегда становился решительным. Он немедленно понял, что промедление только увеличило бы наши опасности. Он одобрил мои рекомендации и предложил, чтобы я попросил адмирала Мурера провести эсминец около Сьенфуэгоса для того, чтобы подчеркнуть наше предупреждение. Со смелостью, которая стала его отличительным признаком во внешней политике, Никсон дал добро на вызов Советскому Союзу накануне своего убытия в зарубежную поездку. В соответствии с принятым решением я отправился в Восточную комнату в Белом доме для того, чтобы проинформировать прессу при Белом доме, – под предлогом поездки президента. Когда был задан предсказуемый вопрос о Кубе, я ответил:
«В том, что касается советской военно-морской активности в Карибском море, мы, разумеется, наблюдаем за ее развитием и вероятным строительством там. Мы наблюдаем за этим очень внимательно. Советский Союз может не сомневаться, что мы будем рассматривать установление стратегической базы в Карибском море с величайшей серьезностью.
Я хотел бы, возможно, привлечь внимание к заявлению на пресс-конференции, которое президент Кеннеди сделал 20 ноября 1962 года и в котором он сказал следующее:
«Что касается нас, то, если все виды наступательного вооружения будут выведены с Кубы и будут оставаться за пределами нашего полушария в будущем, при надлежащем контролем и гарантиях, и если Куба не будет использоваться для экспорта агрессивных коммунистических целей, то в Карибском бассейне сохранится мир».
Суть высказывания, конечно, состоит в следующих словах: «если все виды наступательного вооружения будут выведены с Кубы и будут оставаться за пределами нашего полушария в будущем».
Это, конечно же, остается верным для политики и нынешнего правительства».
Позже на брифинге меня спросили, своевременна ли сейчас поездка президента. Я ответил:
«Мы наблюдаем за событиями на Кубе. Сейчас пока мы не можем точно сказать, что они означают. Мы продолжим наблюдать за ними и в подходящий момент предпримем действия, которые будут нам представляться адекватными. У нас отличные контакты. Вряд ли случится нечто экстремальное или существенное, и мы намерены с большим вниманием отслеживать ситуацию».
Мой брифинг о поездке президента подлежал эмбарго на публикацию – его нельзя было использовать для воскресных газет вплоть до субботы 26 сентября, дня отъезда президента. Журналисты настаивали перед Роном Циглером, чтобы было дано разрешение на использование моего заявления по Кубе. Мы согласились.
Через два часа после моего брифинга, в 17.30 я вновь встретился с Добрыниным в комнате с картами. Я пригласил его под предлогом передачи ему ответа на его вопросы о встрече в верхах. Мы могли бы поиграть в игру, используя дискуссию относительно саммита, для того, чтобы несколько ослабить напряженность. Я сказал ему, что мы принимаем принцип саммита и предложил либо июнь, либо сентябрь 1971 года в зависимости от состояния готовности. Москва была приемлема как место встречи.
А потом я обратился к главной цели этой встречи. Добрынин, без сомнения, видел ленты информационных отчетов о моем справочном брифинге во второй половине дня. Мои слова были тщательно подобраны, и можно было бы предположить, что Соединенные Штаты еще не приняли решения относительно точного характера советских действий в Сьенфуэгосе. Я хотел, чтобы он понял, что это было сказано только для того, чтобы дать милостивую возможность его правительству уйти без открытой конфронтации. Мы рассматривали сооружение в Сьенфуэгосе без каких-либо колебаний как базу подводных лодок. Москва не должна питать никаких иллюзий; мы будем относиться к продолжающемуся строительству с «величайшей серьезностью». База не могла оставаться. Мы не откажемся от иных мер, включая открытые шаги, если нас вынудят к этому. Если корабли – особенно плавучая база – покинут Сьенфуэгос, мы будем рассматривать это как учебную тренировку.
