Когда мы пришли к власти, тайные операции находились в ведении так называемого Комитета 303, названного по номеру директивы президента Джонсона, вышедшей в июне 1964 года (меморандум о мерах по обеспечению национальной безопасности № 303), которой утверждался его состав, функции и обязанности. Такого рода межведомственный координационный механизм существовал под разными названиями со времени принятия закона о национальной безопасности 1947 года, которым создавались ЦРУ и СНБ. В начальный период работы администрации Никсона Комитет 303 появился в информационных новостях. В те далекие годы невинности это считалось достаточным для того, чтобы сменить название. Меморандум Совета национальной безопасности за № 40 подтвердил функции комитета 17 февраля 1970 года; он получил новое обозначение, будучи названным по номеру этой директивы[211].
В те времена комитет-40 состоял из министра юстиции, заместителей Государственного секретаря и министра обороны, директора ЦРУ, председателя объединенного командования начальников штабов и помощника президента по вопросам национальной безопасности, который действовал как его председатель. Помощник Государственного секретаря по региону, в котором предлагается проведение тайной операции, должен присутствовать почти обязательно. Другими словами, за исключением министра юстиции, состав комитета-40 совпадал с составом старшей группы анализа и вашингтонской группы специальных действий. Он состоял из старших официальных лиц, ответственных за повседневное проведение всех дел, связанных с национальной безопасностью. Это была группа, которая острее всех воспринимала последствия нашей внешней политики. (Принципиальное отличие от старшей группы анализа заключалось в том, что сотрудники аппарата исключались полностью.)
Повестка дня, как правило, выдвигалась Центральным разведывательным управлением при консультации с моей конторой. ЦРУ обычно согласовывало вопрос неофициально с Государственным департаментом и имело тенденцию откладывать какие-то вопросы до окончательного согласования всех возражений со стороны Государственного департамента. Так случилось, например, с Чили. (Поскольку посол на месте был в техническом отношении старше руководителя резидентуры ЦРУ, последнее знало, что ему необходима поддержка Государственного департамента для эффективной работы.) Сотрудник ЦРУ, знакомый с проектом, который собирались обсуждать, как правило, знакомил комитет с сутью вопроса. Дополнительно никаких сотрудников больше не было, за исключением эксперта Государственного департамента по обсуждаемому региону. Записи велись официальным представителем ЦРУ, специально прикомандированным в СНБ для этой цели.
Подавляющее большинство тайных мероприятий вначале предлагалось ЦРУ или нашими послами за рубежом. Когда я был руководителем аппарата СНБ, только в редчайших случаях Белый дом предлагал вопросы к повестке дня. Чили была одним из таких вопросов, но даже в этом деле президент лишь придавал импульс тому, что комитет-40 уже предпринимал по собственной инициативе. Единственное изменение, сделанное мной в процедурном механизме, который я унаследовал, было требование, чтобы каждая одобренная тайная или разведывательная операция рассматривалась хотя бы раз в год комитетом-40. Это было сделано для того, чтобы предотвратить ее продолжение по бюрократической инерции, после того как необходимость в ней отпадала.
В случае получения благословения со стороны президента, если комитет-40 одобрял тайную деятельность, – обычно санкционируя расходы определенной суммы средств, – ЦРУ несло ответственность за ее осуществление. Комитет-40 не занимался отслеживанием повседневного проведения того, что он одобрил. Как правило, его кратко информировали о конкретной программе, но только по завершении дела или во время ежегодного отчета или когда требовалось выделить больше средств, хотя в критических ситуациях, таких, как первый месяц после победы Альенде, проводилось больше регулярных брифингов. На деле, главной слабостью процедурного характера в наших тайных операциях было то, что, хотя они предлагались после полного внешнеполитического анализа, они впоследствии не контролировались с тем же вниманием к деталям на самом высоком уровне в нашем правительстве. Отсутствовали подгруппы для мониторинга операций. Комитет-40 давал добро, но не осуществлял контроль. Теоретически предполагалось, что американские послы в тех странах, где проводились тайные операции, должны обеспечивать и контроль. Но у них редко было время или соответствующий деловой опыт[212]. Главный вопрос по Чили состоял в следующем: давал ли приход правительства Альенде достаточный повод для нашей озабоченности в плане нашей национальной безопасности, чтобы оправдать подключение комитета-40.
