С нашей стороны, мы продолжали демонстрацию жестов, которые не могли быть отвергнуты и не нуждались в подтверждении. Например, в конце июня компания «Дженерал моторс» обратилась за разрешением включить производимые в США дизельные двигатели и запасные части для отправки в Китай 80 больших самосвалов, произведенных в Италии фирмой Роберто Перлини. Министерство обороны высказало возражения против этого первого примера продажи запасных частей для Китая. Госдеп и министерство торговли рекомендовали одобрить. В памятной записке на имя президента (от 13 июня) я поддержал Госдеп и минторг. Китайцы настаивали на выпускаемых в США двигателях как части сделки, несмотря на мнимое безразличие к торговле с США и на то, что другие двигатели были доступны. Они вполне могли таким вот образом испытывать наши намерения. 24 июля Никсон одобрил эту сделку, и 28 июля министерство торговли объявило об этом решении. 26 августа Соединенные Штаты объявили о снятии ограничений, запрещавших американским нефтяным компаниям за рубежом заправлять иностранные суда с нестратегическими товарами на борту, направляющимися в или из Китая.
Хотя китайцы продолжали сохранять молчание, мы не скрывали суть наших действий. 16 сентября 1970 года я сказал группе редакторов и издателей Среднего Запада в Чикаго:
«Самое большое соперничество, которое может существовать на сегодняшний день в мире, представляет собой… соперничество между Советским Союзом и коммунистическим Китаем. Вдоль границы в шесть с половиной тысяч километров существуют территориальные претензии одной стороны и военное наращивание – другой. Это значительно усугубляется еще и спором между двумя великими коммунистическими государствами за то, кто из них представляет центр коммунистической ортодоксии, что придает этакий псевдорелигиозный оттенок их конфликту».
Именно это и придавало определенную срочность нашему сближению с Пекином. Именно поэтому, несмотря на временные перерывы, Вашингтон и Пекин неумолимо двигались навстречу друг другу.
Эти сигналы были все правильными, но мы оба, и Никсон, и я, были убеждены в том, что важнее всего было установить конфиденциальные средства связи, не зависящие от устоявшихся бюрократических интересов и заведенных порядков, связи, которым обе стороны могли бы всецело доверять. 27 сентября, когда я был в Париже, мой приятель Жан Сэнтени сказал мне, что он иногда встречается с китайским послом Хуан Чжэнем в приватном порядке. Я попросил его упомянуть о нашем желании установить прямой контакт. Сэнтени сделал это в декабре.
Чжоу Эньлай и Мао Цзэдун, совершенно независимо друг от друга, пришли к выводу, что настало время послать нам сигнал. К сожалению, они переоценили нашу остроту восприятия, так как то, что они посылали, было настолько обтекаемо, что наши грубые западные мозги совершенно не восприняли этот посыл. 1 октября, в национальный праздник Китая, Чжоу Эньлай привел американского писателя Эдгара Сноу – старого друга китайских коммунистов – и его жену на трибуну на площади Тяньаньмэнь (Ворота небесного спокойствия) постоять рядом с Мао и сфотографироваться с Мао, принимавшим ежегодный праздничный парад. Это был беспрецедентный случай. Ни один американец не удостаивался ранее такой чести. Непостижимый председатель пытался этим что-то сказать. (Как позднее сам Сноу анализировал этот случай: «Все, что делают китайские руководители публично, имеет определенную цель»[232]. Со временем я понял, что Мао намеревался символически показать, что американские отношения сейчас находятся в центре его личного внимания, но в то время это было сугубо теоретическим видением: мы не уловили этот знак, когда он случился. Излишняя острота восприятия привела к провалу в установлении связей.
Там, где Мао использовал тонкую рапиру, Никсон действовал кузнечным молотом, чтобы передать свой сигнал. Почти в тот же самый момент, когда Сноу наблюдал парад по случаю национального праздника, Никсон давал интервью журналу «Тайм», в котором внимание сосредоточил на недавно завершившемся иорданском кризисе. Среди многих высказываний Никсона оказалось заложена фраза на тему о том, что Китай начинает играть мировую роль и о своем собственном участии в этом:
«Возможно, такая роль пока еще будет не так уж и возможна в ближайшие пять лет и даже десять лет. Но через 20 лет это должно уже произойти, иначе мир окажется перед смертельной опасностью. Больше всего, что я хотел бы сделать перед смертью, так это посетить Китай. Если я не смогу этого сделать, то пусть хотя бы мои дети это сделают»[233].
