Во второй половине октября Никсон придал еще один дополнительный толчок своему усилию. Несколько глав правительств прибыло в Организацию Объединенных Наций на празднование ее 25-летия. Никсон принял многих из них в Вашингтоне и использовал эту возможность для того, чтобы подчеркнуть свою заинтересованность в китайско-американском сближении. Весьма важной была его встреча в Овальном кабинете 25 октября с президентом Пакистана Яхья Ханом, который собирался посетить Пекин. Президент ознакомил Яхья Хана со всеми аспектами, которые мы хотели внести на варшавские переговоры, но не смогли. Он попросил его передать, что мы рассматриваем восстановление китайско-американских отношений как «важное» дело, что мы никогда не вступим в кондоминиум против Китая и что мы хотели бы послать тайного высокопоставленного эмиссара в Пекин. Никсон упомянул Роберта Мерфи, Томаса Э. Дьюи или меня самого в качестве возможных спецпредставителей.
На следующий день Никсон затронул те же самые темы с румынским президентом Николае Чаушеску, продолжив беседу, начатую во время его визита в Бухарест в 1969 году. Но на случай, если эта беседа достигнет советских ушей, – что было вполне вероятно, – Никсон велеречиво говорил о своем желании иметь хорошие отношения как с Китаем,
Теперь нам оставалось только ждать. Ноябрь не стал благоприятным месяцем, поскольку мы в очередной раз заблокировали прием Пекина в ООН, побудив тем самым авторов в «Жэньминь жибао» использовать набор хорошо отточенной брани. 19 ноября, за день до голосования в ООН, я дал старт двум межведомственным исследованиям. Одно касалось нашей долгосрочной политики в отношении Китайской Народной Республики; второе делало попытку изучить вопросы китайского представительства в Организации Объединенных Наций в свете сокращения поддержки в ООН нашей позиции[234],[235].
Сообщение в конце ноября о торговом соглашении между Москвой и Пекином вызвало очередные вопросы со стороны Никсона. Я не считал подписанные суммы значительными. И я также не считал, что китайско-советские разногласия могут быть преодолены простым примирением. И не может торговый жест отменить тот факт, что 40 советских дивизий разместились на протяжении границы в шесть с половиной тысяч километров, не признанной Китаем. И не могут торговые сделки снять напряженность, с какой советские руководители вынуждены были смотреть на 800 млн раскольников на южных границах страны, жадно поглощающих глазами обширные и богатые пустые просторы Сибири, так непривлекательные для русских, что они осваиваются отверженными, независимо от того, какой режим правит в российской столице. Я так написал президенту:
«И для Советов, и для китайцев такое проявление более нормальных отношений является важным противовесом широко распространенным спекуляциям на Западе относительно того, что две страны так заняты своими продолжающимися спорами, что могут оказаться восприимчивыми к давлению, направленному на достижение крупного урегулирования отношений с нами и западными европейцами. Признаки того, что отношения улучшаются, таким образом, полезны как для Пекина, так и для Москвы.
Тем не менее все это больше относится к категории формы, чем существа, и нет никаких свидетельств того, что могут быть решены фундаментальные проблемы. Действительно, наша разведка показывает продолжающееся улучшение военного потенциала вдоль китайско-советской границы, и этот факт играет определенную роль в китайской готовности продолжать подавать сигналы по поводу нормализации межгосударственных отношений – позиции, которую они с ходу отвергали еще два года тому назад».
