На следующий день после китайского приглашения американской команде по пинг-понгу Никсон выступил с речью по Вьетнаму. Объявляя о выводе дополнительно 100 тысяч американских военнослужащих в период с 1 мая по 1 декабря 1971 года, Никсон также громко отстоял свою индокитайскую политику, включая лаосскую операцию. Это не произвело совершенно никакого негативного впечатления на Пекин. Игрокам в настольный теннис из Соединенных Штатов был оказан ослепительный прием в Китае. 14 апреля в здании Всекитайского собрания народных представителей их принимал Чжоу Эньлай, достижение, которое оставалось по-прежнему неосуществленной мечтой большинства западных дипломатов, аккредитованных в Пекине. «Вы открыли новую главу в отношениях между американским и китайским народами, – сказал необычный китайский премьер. – Я уверен, что это новое начало нашей дружбы получит непременную поддержку большинства наших двух народов». Когда ошеломленные спортсмены не ответили, премьер продолжил эту тему. «Разве вы не согласны со мной?» Американцы взорвались аплодисментами. Они быстро пригласили китайскую команду в поездку по Соединенным Штатам. Приглашение было принято немедленно.
Все это мероприятие было детищем Чжоу Эньлая. Как и все китайские действия, оно имело множество слоев, каждый со своим смыслом, при том, что покрытая блестящим лаком поверхность была менее всего значимой частью. Самое очевидное при всем при этом было то, что приглашение молодым американцам символизировало приверженность Китая налаженным отношениям с Соединенными Штатами. А на более глубоком уровне оно заверяло – больше, чем какое-либо дипломатическое сообщение по любым возможным каналам, – о том, что эмиссар, который теперь-то уж точно будет приглашен, вступит на дружественную землю. Это был сигнал Белому дому о том, что наши инициативы были замечены. Тот факт, что игроки не могли представлять какую-то конкретную политическую тенденцию, повышал прелесть данного маневра с точки зрения китайцев. Китай был способен высказать свою точку зрения, не вызвав раздраженных комментариев с американской стороны. Чжоу Эньлай тоже знал, как что-то продемонстрировать, не получив отказа в ответ. Внутри Китая это мероприятие помогло примирить общественность и партийные кадры с неизбежными и революционными изменениями курса. Но в этом было и тонкое предупреждение нам: если китайские заходы будут отвергнуты, Пекин сможет активировать народную дипломатию и постараться отстоять свою точку зрения в рамках кампании общественности, во многом схожей с тем, что делает Ханой.
Но более всего ситуацию делало интригующе-загадочной то, что мы ожидали возвращения Добрынина из Советского Союза в любой момент с приглашением к встрече на высшем уровне. Объявление о московском саммите могло бы прервать китайский заход, а слишком сильная китайская дипломатия могла бы расстроить нашу политику в отношении Советов. В данном случае неумирающая тяга Советов к мелким преимуществам привела Добрынина обратно с еще одним ведущим к затягиванию дела ответом. Его хозяева по-прежнему не отказались от использования встречи на высшем уровне в качестве приманки получения уступок по Берлину. Излишний ум зачастую плохо сказывается; в данном случае у нас были карты, о которых политбюро было не в курсе. Москва сама решила нашу проблему за нас; ее тактика давления дала нам возможность продолжать наши действия, не нарушая сложную конструкцию треугольника.
Во многих отношениях недели, прошедшие после пинг-понговой дипломатии, были самыми сумасшедшими за весь этот мучительный процесс. Только президент и я понимали все последствия шага Чжоу Эньлая, потому что только мы одни были в курсе всех контактов между Пекином и Вашингтоном. Мы знали, что должно случиться нечто грандиозное, но мы толком не понимали, какой канал проявит себя и конкретно какие формы все примет. Как часто бывает накануне великих событий, Никсона охватили разные противоречивые предчувствия и надежды, его переполнял сплав высокой национальной цели в сочетании с политическими и личными расчетами. Он боялся, что Китай в последний момент от всего откажется, что я считал совершенно невероятным. В то же самое время у него возникали задние мысли и сомнения относительно того, что уже было решено, – что нижестоящий эмиссар должен посетить Пекин перед любой президентской поездкой. Совершенно не обращая внимания на тот факт, что мы никогда не отвечали на китайские заходы относительно президентского визита, Никсон теперь хотел опустить стадию поездки спецпосланника, поскольку она примет на себя часть блеска с его поездки. Я напомнил ему, что мы не слышали от китайцев в течение трех месяцев прямого упоминания ни о том, ни о другом предприятии и что неподготовленная президентская поездка в Китай была слишком опасна. Никсон был возбужден до такой степени, что впал в эйфорию по поводу стоящих перед нами перспектив. Но его также обуревали чувства хронического беспокойства по поводу того, что никакое его начинание никогда не завершится благоприятным исходом.
