Поддержка демократической Испании после Франко будет весьма сложной проблемой даже при всех самых благоприятных обстоятельствах. История Испании была отмечена некоей одержимостью конечным результатом, смертью и жертвенностью, трагедийным и героическим. Это породило грандиозное чередование между анархией и авторитаризмом, между хаосом и всеобщей дисциплиной. Испанцы, казалось, способны покоряться только экзальтации, но никак не друг другу. В испанской истории не было прецедента перемены, которая была бы умеренной и эволюционной, не говоря уже о том, чтобы быть демократичной, а не радикальной и насильственной. Международный остракизм был чреват риском превращения Испании в узника собственных страстей. На протяжении этого важного переходного периода мы поддерживали нашу дружбу с будущим королем Хуаном Карлосом и умеренными элементами в испанском правительстве и обществе. Поистине, вклад Америки в эволюционное развитие Испании в течение 1970-х годов был в числе крупных достижений нашей внешней политики.
Никсон был не первым американским президентом, который останавливался в Мадриде. Эйзенхауэр нанес триумфальный визит в декабре 1959 года. Одной из маний Никсона на самом деле было сделать так, чтобы толп было, по крайней мере, столько же, и он надеялся, что их будет даже больше, чем у его предшественника, которого он уважал и которому завидовал. Причин волноваться не было. Мадрид устроил Никсону великолепный прием, омраченный только прискорбным фактом, что контрольная башня в аэропорту не позаботилась закрыть посадочные полосы после его прибытия, и вой двигателей самолетов заглушал приветственные речи. Но, поскольку с обеих сторон они были верхом совершенства в своей банальности, история вряд ли ощутит их утрату. Во время церемониального маршрута в город даже Холдеман не мог пожаловаться по поводу великолепных и фотогеничных сцен, когда уланы на конях сопровождали по флангам его босса и Франко, стоящих в открытом лимузине, среди сцен необузданного восторга. Ему удалось умерить беспокойство Никсона по поводу неблагоприятного сравнения с приемом Эйзенхауэра мудрым комментарием о том, что поскольку толпы превысили несколько сот тысяч человек, то единственной проблемой было назвать правдоподобную цифру.
Из всех визитов этот был таким, во время которого символизм продолжающегося американского интереса был главным посылом. Переговоры о базах были завершены; послефранкистский переход был слишком деликатной темой для каких-то даже косвенных упоминаний. И разговоры с Франко не были ничем примечательны – по крайней мере, для меня – по совершенно иной причине. Когда Никсон, которого сопровождал я, нанес визит Франко для того, что было названо обстоятельными переговорами, мы нашли стареющего диктатора, утомленного длинной поездкой на автомобиле, с желанием подремать во время разговора президента. Это произвело на меня колдовской гипнотический эффект. Несмотря на мои отчаянные усилия внести вклад в испанско-американский диалог, по крайней мере, для того, чтобы не заснуть, я тоже задремал. Никсон остался один с Грегорио Лопесом Браво, испанским министром иностранных дел, с которым обменялся мнениями, пока Франко и я восстанавливали силы от перенесенных нагрузок. Я был приглашен на встречу как записывающий. Мы признательны за наличие исторической записи события на сегодняшний день бодрствовавшему генералу Уолтерсу, выступавшему в качестве переводчика.
Мы улетели и остановились на завтрак в Чекерсе, загородной резиденции британских премьер-министров, для первых бесед Никсона с Эдвардом Хитом. Отношения с Хитом были из числа самых сложных за период президентства Никсона. Не было ни одного иностранного руководителя, к кому бы Никсон относился с бо́льшим уважением, особенно в сочетании с сэром Алексом Дугласом-Хьюмом, министром иностранных дел Хита, к которому Никсон относился с большим пиететом. Во время избирательной кампании в Великобритании Никсон был твердым сторонником тори. Несмотря на свидетельства опросов и вопреки мнению всех его советников, включая наше посольство в Лондоне, Никсон был уверен в том, что Хит выиграет. Когда его предсказание сбылось, он так обрадовался, что позвонил мне четыре раза за ночь в Мехико, где я был на чемпионате мира по футболу 1970 года, чтобы выразить свою радость и получить от меня подтверждение точности его предвидения. Он ничего так не хотел, кроме как тесного сотрудничества того типа, который он не гарантировал бы ни одному другому иностранному руководителю. Наконец-то, как он сказал, будет работать родственный дух в одной крупной стране, будет группа руководителей, которые не полагаются всецело на нас, кого нам не надо будет постоянно поддерживать и от кого мы могли бы научиться многому.
