Я провел большую часть дня 12 мая на телефоне, горячо обсуждая вопрос с нашими сторонниками в сенате в этом ключе. Такие опытные руководители, как Джон Стеннис, были убеждены в том, что у Мэнсфилда достаточно голосов и что только компромисс помешает ему. Я предпочитал поправку Мэнсфилда. Все предлагавшиеся компромиссы имели один недостаток, делая администрацию стороной принятия решения о сокращении войск в Европе. Как только мы уступим в одном, вскоре нас заставят отступать с одной невыгодной позиции на другую. В то же самое время прямое голосование давало бы возможность показать, что главное в нашей послевоенной внешней политике сохранилось бы, несмотря на расхождения по Вьетнаму. Впервые в Администрации Никсона мы могли добиться успеха в мобилизации представителей власти предержащей, которые были ответственны за многие великие послевоенные достижения Америки.
Одним из первых был Дин Ачесон. Способность восхищаться другими не является моей самой хорошо развитой чертой. Этот недостаток не касается личности Ачесона, настолько выделяющегося по достижениям и страстности, по моральным убеждениям и предрассудкам. Я встречался с ним, когда он только что покинул свой любимый пост, уйдя в никуда, обозначающее завершение великой миссии, и в то одиночество, которое понятно только тем, кто жил напряженной жизнью во имя великой цели. Ачесон однажды описал уход со своего поста как конец любовного романа. Я брал у него интервью в 1953 году в его юридической фирме. Обладатель щетинистых усов, в безупречном костюме, был он достаточно утомлен от своих занятий юриспруденцией, чтобы помогать выпускнику в его подготовке научного реферата по какому-то тайному аспекту корейской войны. Я задавал научные вопросы, которые, как я понял из нашего последующего знакомства, он должен был расценивать как рафинированные и не имеющие никакого смысла. Он отвечал терпеливо, порой резковато, но всегда точно. Все шло вполне терпимо до тех пор, пока я не поинтересовался его реакцией на особенно силовой шаг Макартура. «Вы имеете в виду тот, что случился до того, как я намочил в штаны, или после?» – спросил этот образец дипломатии старого мира. Наши дорожки не пересекались больше до тех пор, пока он не пригласил меня на завтрак несколько лет спустя и не дал мне это описание ведущей личности в тогда еще новой администрации: «Он напоминает мне любителя бросать бумеранг и делать это в переполненной комнате».
Ачесон был человеком с чувством собственного достоинства – в его лице и в его представлении общественного процесса. Его усердие всегда было направлено на службу идеалам, выходившим за рамки отдельной личности. Большую часть трех десятилетий он вносил полезный вклад в дело формирования и планирования американской внешней политики. Он и президент, которому он так верно служил, проделали переход от изоляционизма к пониманию того, что без мощи Америки мир не сможет жить в мире и что без нашей приверженности у него не будет никаких надежд. Эта внешне не совместимая пара создала Североатлантический альянс, выстроив отношения сотрудничества с бывшими противниками, экономические институты, которые помогли Европе восстановиться и направили пострадавший от войны мир к миру безопасности и невиданному процветанию.
В личном плане я никогда не смогу забыть изящный – я мог бы даже сказать почти великодушный – прием, каким Дин Ачесон приветствовал меня в Вашингтоне, когда я прибыл как советник президента по национальной безопасности, и мудрость и терпеливость, с какими он старался потом преодолеть пропасть между восприятиями гарвардского профессора и минимальными требованиями реальности. «Могу ли так сформулировать?» – однажды я спросил его по какому-то весьма скучному вопросу. «Конечно, вы можете сформулировать его в такой форме, – сказал Дин, – однако лучше этого не делать, если вы хотите что-то получить».
Дин Ачесон высоко ценил нравственную чистоту, но ненавидел тех, кто использовал идеал как средство для того, чтобы избежать достижимого. Он часто насмехался над человеческими слабостями, но никогда не принижал ценности своей нации. Он всеми силами боролся за мир и свободу, но был слишком мудр, чтобы считать, что чьи-то усилия могут стать не просто этапом бесконечного путешествия. Судья Оливер Холмс однажды так сказал в своем выступлении, что очень любил цитировать Ачесон: «Увы, джентльмены, мы не можем жить своими мечтами. Нам просто повезет, если мы продемонстрируем образец всего своего самого наилучшего, и если мы будем знать в душе, что это было сделано с благородством». Дин Ачесон, несомненно, жил своими мечтами, и делал это с благородством.
