Администрация, конгресс и СМИ тоже ухватились за брежневское заявление как за манну небесную. В этом был выход для неспокойных сторонников Мэнсфилда, как и для его противников в администрации. Обе стороны могли объединиться вокруг этого предложения в том, что предстоящие переговоры делали односторонние сокращения американских войск несвоевременными. 16 мая «Вашингтон пост» напечатала передовую статью под заголовком «Заявка Брежнева; возможность для Никсона», настаивая на скорейшем начале переговоров о взаимном сокращении вооруженных сил. «Нью-Йорк таймс» и другие ведущие газеты и журналы следовали подобной тематике. 16 мая госсекретарь Роджерс объявил, что посол Джейкоб Бим получил указание поинтересоваться у советских официальных лиц относительно деталей предложения Брежнева. Мы были готовы нанести поражение поправке Мэнсфилда, взяв на себя обязательство провести переговоры, содержание которых еще не были в состоянии точно определить.
Что побудило Брежнева сделать предложение о взаимном сокращении вооруженных сил именно в тот конкретный день, не совсем ясно. Это была давняя позиция советской политики; он сказал точно то же самое в одном выступлении в марте. Поправка Мэнсфилда, должно быть, поймала Кремль врасплох даже больше, чем администрацию. Москва не ожидала, что она примет такие обороты. Брежневское предложение, несомненно, предназначалось для придания импульса переговорам по Берлину, предполагалось, что они откроют двери в полное надежд будущее. Ничто так не иллюстрирует негибкость громоздкого механизма выработки политики Советов, как их решение придерживаться запланированных действий даже в случае нежданной радости от Мэнсфилда. Над этим должны задуматься те, кто представляет каждый советский маневр как часть хорошо разработанного плана. Советская движущая сила обычно вытекает из упорства и грубой силы, а не стратегического видения или даже тактической гибкости.
Как часто бывало раньше, нашей самой большой проблемой оставалось желание в организационном плане добиваться компромисса в сенате и среди нескольких членов администрации – желание, которое даже комбинированное воздействие «достойнейших» и Брежнева не могло полностью погасить. Я объяснял сенатору Роберту Гриффину, руководителю республиканской фракции, что ни одно из компромиссных предложений не является таким «безобидным», как он думает. Все они обязывают администрацию придерживаться принципа одностороннего вывода и периодических докладов конгрессу относительно «продвижения». Я также напомнил Джорджу Боллу, который старательно собирал голоса на Капитолии, несмотря на собственную веру в необходимость компромисса, что Белый дом будет твердо стоять на своем. Любые намеки на иное мнение, откуда бы они ни исходили из администрации, не отражают образ мысли президента.
Окончательное голосование наступило не очень быстро, чтобы спасти наше здравомыслие, – 19 мая. Компромиссная поправка, которой всеми силами сопротивлялась администрация, потерпела поражение 73 против 24. Аналогичная поправка, выдвинутая сенатором Питером Домиником, была отвергнута 68 голосами против 29. Сенатор Фрэнк Черч тогда предложил другой вариант позиции Мэнсфилда, сокращение только на 50 тысяч человек вместо предлагавшихся Мэнсфилдом 150 тысяч. Это предложение потерпело поражение 81 против 15. Настроение в сенате раскрыл один из наших сторонников, который заартачился, когда я попытался побудить его проголосовать еще против одного каскада поправок: «Сколько раз в день можно голосовать против?» В итоге поправка Мэнсфилда поступила на голосование после страстного выступления лидера большинства. Она провалилась с результатом 61 против 36.
На следующее утро, 20 мая, Никсон объявил о прорыве на переговорах по договору об ОСВ. Положение было очень опасным. Мы едва избежали краха внешней политики последних 25 лет накануне вступления в завершающую фазу переговоров об ограничении стратегических вооружений.
