Эта кульминация усилий и американской поддержки на протяжении двух десятков лет, должно быть, представлялась как благодарность Соединенным Штатам. К несчастью, она совпала с тем периодом, когда разочарования вьетнамской войны все больше порождали ксенофобию, какой-то страх перед всем чужеродным. Те, кто хотел потрясти систему взглядов внешней политики, теперь объединились с теми, кто видел в расширении членства Общего рынка вызов нашему экономическому превосходству. И те, и другие пытались уменьшить наши международные обязательства. Критика европейской системы преференций и положительное сальдо Японии в торговле с нами стали нарастать. Актуальность проблемы нарастала из-за становящегося все более очевидным бедственного положения доллара, мировой резервной валюты. Ряд факторов – инфляция, соглашения о высоких ставках заработной платы и усиление дефицита платежного баланса – добавлялись, чтобы вызвать весной волну продаж долларов. Стало очевидным, что главное изменение в валютных курсах могло быть обусловлено масштабным и нарастающим вмешательством европейских центральных банков. 10 мая Федеративная Республика Германия окончательно прекратила покупку долларов, марка начала подниматься, а доллар падать в цене. Повышение стоимости немецкой марки по отношению к доллару могло бы – чисто теоретически и со временем – помочь нашему экспорту, сделав его дешевле и сократив наш импорт из-за увеличения его стоимости. Это была в некотором роде даже «победа», поскольку наши финансовые власти настаивали на необходимости реорганизации курсов в течение какого-то времени. Но поскольку это было достигнуто тем, что европейцы считали нашим «нарочитым невниманием» к доллару, то отношение к этому было как к тактике давления, что еще больше усиливало напряженность.
Мое собственное участие в экономических обсуждениях в этот период было косвенным. Вначале я не рассчитывал на то, что буду играть главную роль в международной экономике, которая, – мягко говоря, – не была главным предметом моих исследований. Только потом я узнал, что ключевые решения по политэкономии носят не технический, а политический характер. Поначалу я считал вполне достаточным, что на мне висит контроль над Государственным департаментом и Министерством обороны, а также Центральным разведывательным управлением, дабы еще брать на себя министерства финансов, торговли и сельского хозяйства. Мне провел «аварийный» курс лекций профессор Ричард Н. Купер из Йельского университета, чтобы я выучил азы предмета. Я назначил блестящих экономистов Фреда Бергстена и Роберта Хорматса своими сотрудниками. Но в целом ограничивался сбором оперативной информации. Таким образом, я посещал встречи по этой теме и направлял информационные записки президенту. Но не пытался управлять, и уж тем более доминировать, процессом формирования политики, как это делал в других областях национальной безопасности. (Это не помешало тем, кто критиковал меня за «доминирование» над Госдепом и минобороны, критиковать меня также за то, что я
Я с большой радостью согласился, когда по настоянию директора административно-бюджетного управления Джорджа Шульца в Белом доме был учрежден новый пост помощника президента по международным экономическим вопросам, – хотя технически это означало сокращение моих полномочий. Питер Дж. Петерсон был первым, кто занял эту должность, и я установил тесные рабочие отношения, подкрепленные личной дружбой. Петерсон, обладая тонким умом и широким кругозором, научил меня многому по вопросам международной экономики; я уважал его безмерно, и это было еще одной причиной, по которой я редко вмешивался в его дела, и то только тогда, когда, как мне казалось, был затронут всеподавляющий внешнеполитический интерес. Такая расстановка сил работала отлично до тех пор, пока не произошла лобовая атака на кадровую систему Белого дома со стороны министра финансов Джона Конналли.
Конналли был назначен на этот пост в декабре 1970 года. Никсон считал свой выбор одного из значительных демократов необычным жестом, который приводил его в восторг от переполнявшего самодовольства и гордости еще несколько недель спустя. И все потому, что в отношении Конналли не было того двусмысленного чувства соперничества и незащищенности, которое отмечало отношения Никсона с другими членами кабинета. В отличие от Роджерса и Лэйрда Конналли не имел никаких контактов с Никсоном во время предыдущих кризисов в жизни Никсона. В силу этого Никсон не имел такого страха в отношении Конналли, чтобы не быть воспринимаемым им достаточно серьезно. От Конналли ему не было необходимости получать постоянное подтверждение в том, что он действительно президент. Гонористая самоуверенность Конналли представлялась проявлением образа Уолтера Митти в представлении самого Никсона[36]. Он был единственным человеком, которого Никсон никогда не очернял за его спиной.
