«Мы сегодня тратим почти 9 процентов нашего валового национального продукта на оборону, – из которых почти пять миллиардов долларов приходится на расходы за границей, большая их часть расходуется в Западной Европе и Японии. Финансирование военного щита является частью бремени руководства; эти обязательства не могут и не должны быть прекращены. Но через 25 лет после Второй мировой войны возникают законные вопросы о том, как эти обязательства должны распределяться среди союзников свободного мира, которые пользуются этим щитом…
Экономика США больше уже не доминирует в свободном мире. И соображения дружбы, или потребности, или возможности, больше не могут оправдывать тот факт, что Соединенные Штаты несут такую огромную долю нашего общего тяжкого бремени.
И, чтобы быть совершенно откровенным, больше американский народ не может позволить своему правительству участвовать в международных делах, в которых настоящие долгосрочные интересы США не признаны со всей определенностью как интересы тех стран, с которыми мы имеем дело».
А 7 июня на встрече Организации экономического сотрудничества и развития госсекретарь Роджерс и заместитель госсекретаря Натаниэль Сэмюэлс придерживались такого же сравнительно напористого, хотя, может быть, более тактично сформулированного, подхода.
Такой лексики не было слышно со времен формирования наших союзов. Конналли потряс до основания наш бюрократический аппарат так же сильно, как и наших союзников, привыкших думать, что принцип проведения консультаций давал им право вето в отношении американских односторонних действий. Во-первых, произведенный Конналли взрыв вызвал споры в Вашингтоне. Пол Маккрэкен[37] хотел перевести дискуссии о нашей реакции на начинающийся валютный кризис в совет по международной экономической политике Белого дома, в котором были представлены все экономические ведомства (равно как и мои сотрудники). Конналли не нравилось, когда таким способом покушались на его авторитет и власть. Превосходство со стороны Конналли стало однозначным, когда Никсон решил обойти свою собственную систему и попросил Конналли внести рекомендации, основанные только на «консультациях» с Полом Маккрэкеном, Артуром Бернсом (главой федеральной резервной палаты), Джорджем Шульцем и Питером Петерсоном. Ни у одного из них не было бюрократического веса, позволявшего противостоять Конналли. Госдеп и минобороны были начисто исключены из этого процесса.
Экономические ведомства согласились с тем, что доллар переоценен и что это ухудшает наш платежный баланс. Они разошлись во мнениях относительно способа лечения. Шульц ратовал за продолжение «политики невмешательства в формирование валютного курса» доллара – фактически позволить ввести плавающий курс. Бернс был склонен к поднятию цены на золото. Маккрэкен настаивал на традиционном подходе многосторонних консультаций для достижения большей гибкости валютного курса. Каждое из этих предложений имело большие внешнеполитические последствия. «Политика невмешательства в формирование валютного курса» доллара могла бы быть истолкована другими промышленно развитыми демократиями как тактика преднамеренного давления. Поднятие цены на золото поставит в невыгодное положение такие страны, как ФРГ, которые пытались помочь нам в упоре на хранение их резервов в долларах, а не в золоте. Многосторонние консультации стали бы сигналом продолжать все по-прежнему; они накладывали вето любому значительному участнику. В то время Конналли выступал за существующую систему фиксированных обменных курсов: нестандартное мышление на тот период, которое сейчас не выглядит таким уж странным в свете опыта плавающих курсов.
