Неудивительно, что Никсон, всегда скептически относившийся к переговорам, забросал меня письмами во время моего мирового турне, чтобы ужесточить наш подход в Париже и довести дело до логического конца. Практически на всех проведенных мною переговорах я сталкивался с этого рода двойственностью с его стороны. Обычно его надо было долго уговаривать начать их вообще; каждому новому визиту в Париж предшествовал более или менее затяжной внутренний спор. Как только это препятствие снималось, Никсон непременно одобрял план переговоров, который я ему передавал. А потом, когда я уже был в пути, он заваливал меня директивами жесткого содержания, не всегда совпадающими с содержанием плана переговоров, а некоторые вообще было невозможно выполнить. Причиной могло бы быть его нервное отношение к процессу компромисса или страх получить отказ даже на дипломатическом форуме. Одной из причин этого было, несомненно, его высокоразвитое чувство причастности к истории, которое заставляло его добиваться того, чтобы он выглядел жестче, чем его соратники; так он получал защиту от того, что бы ни случилось. И, тем не менее, он никогда не настаивал на высказанных сомнениях. Он всегда возвращался и поддерживал изначальный план.
Двойственность была отягощена в данном случае желанием уйти из Вьетнама до президентских выборов 1972 года, однако без доведения до краха Сайгона. Когда секретный визит в Пекин завершился успехом, первая вспышка эйфории заставила Никсона ужесточить свою вьетнамскую позицию. Даже мысль о неожиданном объявлении о полном выводе войск вкупе с повсеместным воздушным налетом всплыла в телеграмме Хэйга от 10 июля:
«Вы должны знать, что он серьезно рассматривает упоминавшийся им раньше альтернативный план, согласно которому осуществлялся бы быстрый вывод, и одновременно проводилась бы крупная воздушная операция против Севера. Несомненно, для этого сообщения характерен выход за пределы необходимости, и указания следует трактовать в свете Ваших обсуждений во время предыдущей остановки [в Пекине]. Как бы мне хотелось, чтобы вы прочувствовали сами всю атмосферу здесь».
Ничто не могло помешать Никсону позвонить мне в Париж по открытой линии связи утром 12 июля, чтобы передать наглядные и леденящие кровь инструкции, при этом даже повторяя свое одобрение ответных предложений, которые я собирался выдвинуть. Он мотивировал это тем, что разговор будет подслушан французами, – что было вполне вероятно, – которые предупредят Ханой, – что было более чем сомнительно и технически невозможно сделать своевременно к послеобеденной встрече с Ле Дык Тхо.
Хотя я на этот раз вполне легко добрался до Парижа, – прилетел открыто из Пакистана, – публичное приглашение Ле Дык Тхо к встрече насторожило прессу. Оно было объявлено в резиденции посла на авеню Йена, где я остановился. Я решил проблему, обеспечив приезд Дэвида Брюса в открытую, для проведения того, что было объявлено как обзор парижских переговоров. Я приветствовал его у парадного входа и провел в резиденцию. Как только он устроился, я проскочил на задний двор, где генерал Уолтерс поджидал меня в своем личном автомобиле; он даже позаботился, чтобы снабдить меня шляпой. Низко опустившись на сиденье, на случай если пресса контролирует задний выход, – чего она не сделала, – мы следовали указаниям, которые раньше телеграфировал мне Уолтерс, получавший такое огромное удовольствие от всего этого, что он, возможно, даже был бы готов нам заплатить за привилегию принимать участие в этом деле. Написанный на напыщенном военно-бюрократическом языке Пентагона и озаглавленный «План передвижения в и из места пребывания», его сценарий гласил так:
